Наверное, стоит оставить немецкое название второй части романа, а равно и все эти немецкие бубенчики в расписании каждого дня — ведь героиня учит немецкий, пусть будет так.
Лучшие кусочки-фрагментики сами собой складываются в мозаику.
А кстати, когда я привела этот текст в тот вид, в котором привыкла работать с текстами, — двенадцатый кегль, выравнивание по обоим краям, абзацы, — само собой оказалось, что ему всего 157 страниц, ну то есть разве самую малость больше, чем в той же “Пустыне”. (Я все время сосредоточена на себе самой, но, к сожалению, это неизбежно.) И мне всерьез сделалось страшно: неужели кто-то поступит вот так и с моим прошлым, где дорога и ценна каждая буковка, каждый значок, каждый намек самой себе, даже если он никому другому не может быть понятен, — неужели можно и “Пустыню” проредить, сократить, ужать…
Впрочем, с ней еще хуже. При всей рыхлости Адрианиного текста, он однороден, хотя начало и более юное, более лохматое, шершавое, чем последующее, — он выдержан весь приблизительно в одной амплитуде состояний, внутри него нет больших разрывов, нет столкновений более раннего и более позднего варианта тебя самой, то есть я имею в виду — автора… Хотя работа над текстом, если заключать по последней фразе, была довольно долгой, но вот такой-то ровный уровень — это, кстати, и есть признак профессионализма…
А ведь “Гепард и Львенок” все время заставляет меня рефлексировать, возвращаться и возвращаться к себе самой…
А моя “Пустыня” неустойчива, она подвержена большим колебаниям, в ней первую, вторую и третью часть писали словно разные люди.
Настоящее время — наносное, сор, недостаток, такое умирает, как только иссякает злободневность, конкретная привязанность к обстоятельствам. Обстоятельства, приметы жизни непосредственной надо тоже уметь запечатлевать, но только тоньше.
Утонченнее.
Но я без конца отвлекаюсь, хотя, может быть, так и надо.
Я люблю этот текст. Я полюбила и Адору, я посочувствовала ей, нет, более того, я пережила кусок ее жизни, довольно разорванный отрезок. И даже пожалела в какой-то момент, несмотря на весь абсурд этого сожаления, что не я написала эту повесть. (Все-таки повесть.)
Отношение к тексту, который уже столько времени составляет одну из констант моей жизни, чередуется, как полосы на шкуре зебры. Вот сейчас, например, я пребываю в столь же ярком раздражении, каким мирным на днях было удивление девчоночьим даром.
Как ей, автору-героине, удавалось так долго сосредоточиваться на одном и том же? Какие усилия она предпринимала над собой, чтобы удержать фокус своей внутренней жизни на одном персонаже?
Впрочем, женщины всегда ведут себя удивительно в этом смысле. (И никто из нас не исключение.) Главное, все вокруг видят, что она погрузилась в деструктивные мысли из-за простого, как ложка, туповатого самца, а ей он кажется воплощением детских сновидений. Козел-трагик.
А, да бросьте вы, что там наш общий дружок, новый серьезный прозаик со своими прокламациями (кстати, “прокламация” и “реклама” — слова однокоренные, от латинского “кричать”). Нет, если уж пускаться в такие степи, то лучше забыть о своей хорошести: она плохо совмещается со смелостью.
Бейсболку, поразмыслив, я решила отовсюду повычеркивать. Прости, Адора. Конкретно этой детали немного жаль, ведь она так неопровержимо свидетельствует о юности героини. (Кто еще, как не маленькая девочка, будет носить бейсболку?) Однако этот атрибут уже конфискован из литературного бренд-обращения: улыбчивая нахалка Монеткина приватизировала его намертво, и никаких других ассоциаций у читателя тут, скорее всего, не возникнет.
Резиновый текст. Резиновый и дырявый. Сдувшийся шарик Пятачка. Я вычеркиваю некоторые куски, абзацы, а главное, за длинные уши вышвыриваю лишние “тут же”, “потом”, “когда”, а он все такой же большой, как и был! Вот я уже на сорок пятой странице, проверила “свойства” — десять и семь листов.
Мой седой, старый пес Бакстер в закатном солнечном луче, прямо на полу, спит, свернувшись рыжим клубком, и хвост его слегка подергивается — интересно, что снится собакам? Бабушка смотрит по телику какой-то концерт на втором этаже — она глуховата, и сквозь открытое окно я великолепно слышу: “Не суди нас, Боже, не судите, люди, нас за эту встречу — полчаса…” Лирическая тягомотина. Героиня Адоры с ее Гепардом. У них тоже полчаса.