Оттого и характеризовать “Эвакуатора” правильнее в системе лирических, а не эпических жанров. Несомненно, его еще назовут антиутопией, политическим памфлетом, романом-катастрофой и т. д. и т. п. Мне кажется, однако, что “Эвакуатор” — это роман-элегия, тем более что основной мотив его уже был отчасти предсказан стихотворением Быкова десятилетней давности, именно так — “Элегия” — и называвшимся: “В этом причина краха империй: / Им предрекает скорый конец / Не потонувший в блуде Тиберий, / А оскорбленный девкой юнец”.
Публицистика Быкова, по сути, строится на том же принципе. Все это — и РЖ-квикли, и статьи, и рецензии — просто брызги одного и того же лирического потока, оттого и разница между материалом художественным и журналистским для автора не слишком ощутима.
Лев Усыскин. Медицинская сестра Анжела. Рассказы. М., О.Г.И., 2005, 176 стр.
В рассказах петербургского прозаика Льва Усыскина автор умален, кажется, до полного исчезновения, а освободившийся объем заполняют персонажи. Точнее, даже не сами персонажи, а их речевые проекции — реплики, показания, диалоги. Способность организовать сюжет и композицию на перекличке нескольких голосов, не призывая на помощь суфлера, и выделяет Усыскина на общем фоне современной русской словесности, которая в значительной части построена как раз на этих суфлерских подсказках, на стремлении автора что-то вдогон действию и героям досказать, дообъяснить. Усыскин себя подобной возможности лишает, его персонажи работают без страховки, отсюда удивительная языковая пластика, отличающая эти рассказы.
Однако, как это часто бывает, недостатки автора оказываются продолжением его достоинств. Слишком очевидно, что рассказы Усыскина объединяются общностью приемов, а не единой авторской личностью, стоящей за текстом и цементирующей его. Отсюда и впечатление от них (особенно теперь, когда они собраны под одной обложкой) — как от эскизов к картине, которая в итоге так и не написана…
Сзади обложка книги сообщает, что Усыскин “считается самым ярким прозаиком-постмодернистом в поколении 30-летних”. Между тем, если верить словарю Сергея Чупринина “Новая Россия: мир литературы”, Усыскину в этом году как раз сорок исполнилось. То есть хорошие, конечно, книги издает О.Г.И. Но не торопясь.
-1
Милош Урбан. Семь храмов. Пражский готический роман. Перевод с чешского И. Безруковой и С. Скорвида. М., Издательство Ольги Морозовой, 2005, 432 стр.
Есть такая дурная рецензентская привычка: описывать произведение с помощью простеньких аналогий, объяснять неизвестное через известное. Так на свет появляются “русский Борхес”, “израильский Мураками” или “французский Пелевин”. Порой, однако, подобный перифраз оказывается единственной адекватной характеристикой — причем чем дальше, тем чаще. Таковы уж объективные особенности современного литературного процесса: глобализация диктует новые этикетные нормы, в моде “икейный постмодернизм” (Лев Данилкин), и каждой уважающей себя стране теперь положено обзавестись собственным Маркесом, собственным Павичем, собственным Кундерой. Впору устраивать пикет у Большого театра, требуя, чтобы Сорокин срочно написал либретто оперы “Дети Розенталя-2” — на сей раз о литераторах.
Очередного клона представили не так давно российской публике — Милош Урбан, “чешский Эко”, прошу любить и жаловать. Антураж из “Имени розы”, сюжетные ходы из “Маятника Фуко” — что еще нужно для современного архитектурного детектива с героем-медиумом, слышащим голоса старинных соборов, и тайным обществом, которое, само собой, уходит корнями в глубь веков? Не беда, что с 80-х годов, когда появились романы итальянского структуралиста, эта плодородная лужайка изрядно пожухла. Это только со стороны кажется, что Дэн Браун подъел там все на корню и теперь выпасается в гордом одиночестве, — на самом деле травки еще не на одно поколение хватит.
Впрочем, справедливости ради замечу, что Урбан все же не худший представитель многочисленного и непрестанно пополняющегося все новыми и новыми видами семейства экообразных. Человек он по крайней мере грамотный, литературе обучался в Оксфорде, а потому насытить свой текст разнообразными аллюзиями и реминисценциями для него особого труда не составляет. Важнейшими ингредиентами этого коктейля на экооснове оказываются английский готический роман, проза немецких романтиков, а также ключевые произведения “пражского текста”: “Старинные чешские сказания” Алоиса Ирасека, “Ночи под каменным мостом” Лео Перуца, “Голем” Густава Майринка, “Процесс” Франца Кафки. И не важно, что большинство отсылок совершенно произвольны и нефункциональны (героя зовут Кветослав, он стесняется своего имени и просит называть себя просто К. — вот и Кафка не обижен). Главное, стрелочка поставлена, цитатный слой утолщен — читателю с критиком какое-никакое развлечение.