Или совсем уж анекдотическая история: одного моего товарища, средне- удачливого литератора, публикующего там и сям повести и рассказы, пригласила в гости поклонница. Отчего не пойти — он пошел и провел приятный вечер с дамой и ее мужем в чаепитии и разговорах о своем творчестве. И уже на излете визита, мимоходом, поинтересовался, а чем же занимается муж. Оказалось, что муж зарабатывает на жизнь, строча романы для какого-то издательства, — вон они, кстати, занимают чуть не целую полку. Согласитесь, показательный сюжет. Я легко представляю себе его перевертыш, где уже муж поклонницы выступал бы как писатель, а мой товарищ играл бы роль составителя, редактора или критика. Но как два писателя они не монтируются.
Я обращаю ваше внимание на разобщенность авторов из разных секторов бытования прозы, потому что это лучшее свидетельство пагубной разобщенности самих секторов. Единого пространства прозы сейчас не существует. И как следствие пропадает важнейшая ничейная территория, центральная безымянная зона. А вот маргиналии не деваются никуда. Они обособляются.
Для сравнения — о поэзии. И с формальной, и с содержательной точки зрения мы никогда не спутаем О. Седакову с Т. Кибировым, С. Гандлевского с И. Иртеньевым, В. Павлову с И. Ермаковой, Б. Херсонского с А. Родионовым. Но эти авторы вполне могут выступать в любых сочетаниях в рамках одного вечера или публиковаться под одной обложкой. Поэтический театр “Альманах” (Пригов, Рубинштейн, Гандлевский, Коваль, Айзенберг, Кибиров, Новиков) был основан как раз на отдаленности одних авторов от других. Возникала широта спектра, диапазона — но не диссонанс. Впоследствии появились другие контрастные форматы: “Антифоны”, “Полюса”. Это нормальное существование различных индивидуальных поэтик внутри единого объемлющего пространства. При этом поэзия вообще может осмысляться различными поэтами по-разному, примерно одинаково или никак не осмысляться. Главный залог здоровой культурной ситуации — само существование поэзии без эпитетов как реального места встречи: поэта с поэтом, поэта с читателем.
Теперь для меня наступает самый сложный момент — я должен привести вам примеры состоятельной художественной прозы, не попавшей ни под какой стандарт и, как следствие, прошедшей мимо читателя. Почему сложный? Потому что вы можете мне возразить — это просто твой частный вкус, драматически не совпавший с общественным. И на этот аргумент мне почти нечего ответить. Разве что — я рекомендовал найденных мной авторов уже многим людям, и примерно в половине случаев контакт оказался успешным, даже счастливым. Много это или мало? Я думаю, много; практически никакое (даже гениальное) литературное произведение не нравится всем читателям или даже большинству. В общем, проза, о которой речь пойдет ниже, не только очень нравится мне, но и ведет себя по отношению к читателю именно как подлинная проза — то есть иногда сильно нравится. Думаю, более пространные рекомендации недостоверны. В частности, никакой объективной гарантии качества я вам выдать не могу.
“Земля безводная” Александра Скоробогатова вполне благополучно вышла в 2002 году в издательстве “ОЛМА-Пресс” в серии с говорящим названием “Литература категории А”. Вообще, большинству любимых мной произведений поначалу выпала нормальная судьба — они так или иначе были изданы или опубликованы. Ситуация в целом никак не связана с издательской злонамеренностью, произволом или заговором. Вот замечательная рукопись в срок становится книгой. Проблемы наступают потом.
“Литературу категории А” в “ОЛМЕ” вел Борис Кузьминский, человек неординарный, точнее других на моей памяти сформулировавший ущербность самого принципа серийности — вынужденную калибровку под средний добротный, вполне достижимый уровень. Георгий Адамович говорил о “невозможности поэзии”. Если признать прозу таким же высоким искусством, как поэзию (а сомневаются в этом только обитатели нашего пятого сектора), то, наверное, подлинная проза так же невозможна, складывается из исключений. И какая уж тут серия…