В “Тяжелых людях…” Фриш уже довольно уверенно отрабатывает свой изобразительно-повествовательный метод, примеряет подходящие инструменты, словно нож по кисти или косу по плечу. Полдюжины персонажей, главных и более “служебных”, заполняют тесное пространство романа и расчерчивают его траекториями своих судеб. Рисунок при этом возникает почти геометрический, но не холодно-абстрактный, а окрашенный неподдельным авторским волнением, сопереживанием и эмоциональной увлеченностью судьбами героев.
В центре повествования — образ Райнхарта, человека анархического склада, порывистого, остро восприимчивого к красоте текучего мира. Райнхарт отказывается мириться с законченностью, устойчивостью жизни и принимать собственную личность как данность. Став художником, испытав радость и освобождающую спонтанность творчества, он позже разочаровывается в своих способностях и в богемном образе жизни, пытается выстроить другие варианты самореализации.
Вокруг него люди, связанные с ним сюжетно и точно так же незаконченные, взыскующие и испытующие. Независимая, во многом непоследовательная Ивонна, обладающая раздражающим и притягивающим даром ясновидения (она-то и угадывает в Райнхарте художника), слишком глубоко чувствующая других, чтобы мириться с ними, с их довольством, самоуверенностью или слабостью. Хинкельман, человек, погруженный в науку с ее логичностью и призрачной несомненностью, терпящий крушение при столкновении с реальной, неупорядоченной жизнью в лице Ивонны. Ивонна, ставшая женой Хинкельмана, оставляет его, убедившись, что тот не отвечает ее представлениям о мужской надежности и ответственности.
А рядом — Гортензия, девушка из патрицианской семьи, разжигающая в себе бунт против устоев и ценностей своего сословия, разрывающаяся между сознательным стремлением к свободе и авантюре (воплощениями которых становится для нее Райнхарт) и унаследованной тягой к нормальной, прочной и естественной жизни. Гортензию влечет и отталкивает ее строгий отец, полковник, возводящий порядок, дисциплину, умение повелевать и подчиняться в принцип и доблесть, убежденный в том, что смысл и значение человеческая жизнь обретает не сама по себе, а лишь как звено в цепи поколений, выкованной традицией. Будущий муж Гортензии Амман — молодой офицер, чопорный, скованный условностями и предрассудками. Впоследствии он заново обретает себя в профессии архитектора, в радости конкретного созидания, преодолевающего сопротивление материала — строительного и жизненного.
Сквозная сюжетная магистраль — трагические трансформации личности Райнхарта, его избавление от иллюзий, открытие правды о своем (сомнительном) происхождении и финальное крушение — лишь номинально организует повествование, пробиваясь сквозь сложный персоналистский узор и насыщенную рефлексию романа.
Ибо главное для Фриша здесь, как и впоследствии, не композиционная стройность и законченность, не “лепка образов”, даже не психологическая достоверность. Главное — экспрессивное обнаружение жизненных “модусов”, способов ориентации человека в действительности, укоренения в ней или бунта против нее. Набор этих модусов конечен, каждый человек влечется к наиболее ему соприродному, в соответствии с объективными данностями — характером, темпераментом, возрастом, социальной принадлежностью, гендерными характеристиками, идеологическими наклонениями. Но присутствуют в его выборе и глубоко интимный порыв, спонтанный, не поддающийся рационализации, и сомнение, и раскаяние.
Экзистенциальные модусы, утверждает Фриш, не соседствуют мирно и рядоположно, как товары на полке супермаркета, но вступают в соперничество за души людей, сталкиваясь и отрицая друг друга. Человек блуждает и разрывается между антиномиями, мечется между жизненными коллизиями, словно на минном поле. Что предпочесть: созерцательность, упоение творчеством — или нацеленность на жизненный успех? бесшабашную свободу, раскованность — или практическое жизнестроительство? отрицание всяких внешних установлений, верность импульсам собственной натуры — или приятие жизненного порядка и рутины с вытекающими из них обязанностями, ограничениями и ответственностью? В каждом из вариантов есть своя привлекательность и ценность.
Все это — традиционные для зрелого Фриша темы, которые позже, обогащаясь, наполняясь весомостью психологического опыта, составят основу его будущих произведений. Более того, читая “Тяжелых людей…”, все время отмечаешь: этот мотив будет драматургически развит в “Санта-Крус”, из этого рассуждения вырастут страницы “Штиллера”, этот эпизод в преображенном виде появится в “Назову себя Гантенбайн”. Вот, например, период, содержащий в свернутом виде главную проблематику пьесы “Граф Эдерланд”: “<...> ровно в восемь они выходили из лифта, вешали пальто, доставали из сумок и карманов хрустящие пакеты с едой и садились за работу, к чертежным доскам или за пишущие машинки, покорно, добросовестно... Один из них каждый раз отрывает листок календаря. „Пятница! — восклицает он. — Через неделю зарплата”. Вот она, жизнь большинства людей: жизнь рабов, радующихся, что прошел еще один месяц их существования”.