Но здесь, в “Тяжелых людях…”, патентованные фришевские коллизии еще не обрели законченности и отлаженности экзистенциальных моделей, их грани еще не отшлифованы до блеска, их глубины еще не промерены до дна. Здесь они разбросаны по поверхности с живописной, естественной (и, может быть, кажущейся) небрежностью — наброски судеб и характеров с чуть размытыми контурами, перетекающие один в другой.
Здесь житейские ситуации, в которых оказываются герои, еще не так разительно наглядны и поучительны, они не доведены до притчеобразной ясности, на них комья почвы, личного и свежего авторского опыта — переживаний, метаний, противоречивых умозаключений и решений. Не только попытки отказа от занятий литературой и увлечение архитектурой, разделенные здесь между образами Райнхарта и Аммана, напоминают о деталях биографии Фриша. Мотив огня, поглощающего надежды и ошибки прошлого, возникая в романе, чтобы потом повторяться почти навязчиво во всех последующих произведениях, имеет, очевидно, глубоко личностную основу, а сложные скрещения и перипетии любовно-брачных связей словно предвосхищают грядущий драматизм семейной жизни писателя.
Молодость автора проявляется прежде всего в том, как остро он ощущает и убедительно передает терпкую текучесть человеческой жизни, ее бренность, неповторимость и неостановимость. Предвосхищения счастья, смутные надежды, мимолетные ощущения полноты, насыщенности бытия — и падения, разочарования. И как экспрессивно описываются взлеты духа и “чувства жизни”, связанные прежде всего с творчеством: “Что касается работы — это была радость, горячка, возбуждение, когда не уснуть, восторг, вопль целыми часами и днями, когда он хотел убежать от себя самого. <...> Потому что только это, способность души пребывать в одиночестве, делает ее открытой! А еще лихость, никого не обязывающая, ничего не требующая, ни на что не рассчитывающая и не жадничающая, жест ангела, у которого нет рук, чтобы брать!” Так Райнхарт рассказывает Ивонне о своем опыте художника. Но экстатические эти состояния не могут длиться, они обречены сменяться приступами сомнений, угрызений совести за чисто эстетическое отношение к жизни.
Герои романа — тяжелые люди. Что это значит? Никому из них не дано жить в покое и гармонии с миром и с самим собой. Потому что порывы, мечты, идеалы не совпадают с жестким жизненным рельефом, потому что свобода одного неизбежно конфликтует с ожиданиями и требованиями партнера, потому что природные закономерности и общественные ограничения стесняют свободную самореализацию личности и меняют ее ориентиры. Райнхарт и Ивонна, Амман и Гортензия не только сталкиваются с этим — они в своей рефлексии постигают границы своей свободы, понимают тягостную необходимость чем-то жертвовать, от чего-то отказываться. А как хотелось бы быть всем, совмещать в своей душе и жизни полноту взаимоисключающих жизненных состояний, возможностей, вариантов! Жалоба на неосуществимость этой идеальной бытийной полноты звучит то явно, то под сурдинку во всех последующих произведениях Фриша. Но в “Тяжелых людях…” эта тоска явлена, быть может, с самой щемящей остротой и непосредственностью переживания, свойственными молодости. “Так много всего на свете, столь многое возможно, Боже мой, и так мало свершается!..”
Конечно, то, что перед нами дебютный роман, чувствуется и в другом. Например, в избыточной порой риторичности слога. Слишком часто тут встречаются обороты вроде “пространство невиданного одиночества”, “потрясения первых открытий”, “безграничная и всеохватная доверительность” и т. д. Подобные издержки не портят, однако, общей тональности этой прозы, сочетающей точность аналитических характеристик и эмоциональную сопричастность автора происходящему.