Добавлю, что и обильная описательность, поэтическая пейзажность, позже почти полностью исчезающая со страниц фришевских книг, здесь кажется вполне уместной. Писатель улавливает и запечатлевает пронзительную красоту мира природы, пребывающую в напряженном единстве с умонастроением и эмоциональным состоянием героев: “Буки и березы уже почти лишились листвы, осталась только синева меж белых стволов, припорошенная солнцем, золотая паутинка, упрямое напоминание о летней жаре. <...> Невдалеке потрескивал костер. Его коричневатый дым стлался среди стволов в лучах последнего солнца, все это казалось картиной, написанной на шелке. На увядающих склонах горело, кровоточило пестрое напоминание о том, что все преходяще, а поверх всего стоял призрачный свет, полный прохлады надвигающихся теней”.
Во всем ли Фриш тут оригинален? Да нет, наверное, но такого и нельзя требовать от молодого автора, жадно впитывавшего разнонаправленные тенденции европейской литературно-интеллектуальной моды. Впрочем, заемного в романе на удивление мало. Может быть, некоторая дань многословной музилевской рефлексии — да еще восходящая, пожалуй, к Стриндбергу озабоченность Райнхарта его происхождением, мотив “биологического детерминизма”.
С другой стороны, нам, читающим в начале XXI века произведение, насыщенное реалиями семидесятилетней давности, трудно иногда отличить книжные влияния от злободневной тогда, но выглядящей нынче анахронично “правды жизни”. Трудно представить себе, что в 30 — 40-е годы женщина вроде Ивонны, не спешащая выходить замуж и борющаяся за экономическую независимость, выглядела такой “белой вороной” в глазах окружающих и возбуждала чуть ли не скандальный интерес. Уж не отзвуки ли тут ибсеновского “Кукольного дома”?
Точно так же трудно судить, в какой степени рассуждения полковника, отца Гортензии, о важности “породы”, о недопустимости “смешения” (читай — межсословных браков) отражают некие книжные представления — или реальный социальный дискурс того времени. Во всяком случае, в последующем творчестве Фриша этот мотив не повторяется.
Зато не случайной мне кажется возникающая в “Тяжелых людях…”, хоть и мимолетно, русская тема. Мать Райнхарта оказывается родом из России. В этой детали снова есть, очевидно, биографический колорит — мать Фриша провела несколько лет в качестве гувернантки в аристократических домах дореволюционной России. Но присутствует тут и нечто большее. В одной из статей о Фрише мне уже приходилось писать о том, что скупые, иногда подспудные и словно бы немотивированные упоминания швейцарского писателя о России (и Советском Союзе, исчезнувшем с карты в год смерти Фриша) по-своему значимы и характерны. И лаконичная история матери Райнхарта, гувернантки из России в хорошем швейцарском доме, вдруг нарушившей правила поведения и сошедшейся с помощником мясника, подтверждает эту догадку. В странных апелляциях этой “падшей женщины” к образу необъятной страны с ее скрипом снега под полозьями саней, воем волков, течением ночной Волги, озаренной луной, со свечами и куличами на Пасху — во всех этих как бы лубочных картинках возникает обобщенный образ начала, альтернативного европейско-швейцарскому “космосу” и географически, и духовно. Россия становится горизонтом и залогом иных возможностей, иного мировосприятия и жизненного устройства.
Резюмируя — хорошо, что эта книга появилась и входит в наш обиход. Понятно, что Макс Фриш нынче не моден и мало востребован. Хочется, однако, надеяться, что это не навсегда. Может быть, снова придет время, когда литературу станут воспринимать не в качестве развлечения, украшения или страшилки, а как опыт испытания жизни и самопознания, опыт серьезный, сочетающий дерзость анализа с благоговением. И тогда нам предстоит убедиться, что творчество Фриша, на всем его протяжении, принадлежит к лучшим, ценнейшим реализациям такого опыта.
Марк Амусин.
Израиль.
Туфли от Manolo Blahnik и удел человеческий
Обсуждаем “Секс в большом городе”. Под редакцией Ким Акасс
и Джанет МакКейб. Перевод с английского А. Бочарова. М., “Ad Marginem”, 2006, 316 стр.
По сути дела, на месте “Секса в большом городе” могло быть что угодно.
Нашумевший сериал спокойно можно не смотреть. К художественным достоинствам длинной истории о четырех подругах, которые все никак не могут устроить личную жизнь по собственному вкусу, книга имеет не такое уж большое отношение. (Кстати, эстетические аспекты фильма там почти и не обсуждаются: слишком очевидно, что не в них дело.) Фильм — не более чем повод к тому, чтобы поговорить о... А вот и нет — не о сексе. О нем как раз — в последнюю очередь. Хотя, казалось бы, — только о нем и речь.