Народу нравилось, но какая-то старая комсомолка, сука краснознаменная, настучала в фирму, а начальница только того и ждала…
Немножко прихрамывая, хотя у нее ничего уже не болело, она вернулась в шикарный холл и на мгновение прикрыла лицо руками, как бы говоря: ой, господи, еле отделалась! — и долгим значительным взглядом посмотрела ему прямо в глаза, словно не веря своему счастью. Глаза были серые, нордические, холодные, хотя и выражали растерянную радость.
— Хочешь выпить? Мне тут приходится гостей принимать, есть виски, вино… Тебе какого — красного или белого?
— Ты знаешь, я бы чего-нибудь съела… — заговорщицки улыбнулась она: ей спешить некуда, да и впрямь было бы неплохо пожрать по-человечески.
— Тут по соседству неплохой ресторанчик есть, я у них заказываю… Сейчас позвоню, они все принесут.
— Но это же, наверно, очень дорого?.. — Она изобразила деревенский испуг.
Он отмахнулся одними пальцами и набрал номер по памяти. Назвался только именем-отчеством, которые она тут же забыла, и ласково, словно папаша, воззрился на нее.
— Как ты все эти годы жила?
— Да что обо мне говорить, жила как все. Ты как?
Он снова понес какую-то мутотень насчет термояда, лазеров-хуязеров — она слушала во все глаза. Получалось, что все у него шло лучше не надо, а потом государство отвернулось (и правильно сделало, что отвернулось), утечка мозгов, надо возрождать…
Как был дурак, так и остался. Возрождать… Зацепился за хорошее место, так сиди и радуйся… Нет, это такая наша русская манера — Марьяна-старица, за весь народ печальница, сама дома не евши сидит…
Но этот остолоп явно не голодает — расторопный парнишка по-быстрому приволок в судках какие-то салатики, горячие блюда из красной рыбы… Когда он расплачивался, она заметила у него в бумажнике целую пачечку стодолларовой зелени — что за времена пошли, если у такого лошья такое бабло?..
Чокнулись белым французским вином — он сказал, как называется, но это ей было по фиг, а вот бокалы она отметила: какие-то фирмовые — и звенели красиво, и переливались…
— За встречу! — Она задержала на нем значительный взгляд, и он ответил так же значительно.
Клюет, клюет!..
Рыба была очень вкусная, но ей объедаться сейчас было ни к чему, а то живот раздуется.
— Знаешь, я хочу душ принять, такая жара… — беспомощно улыбнулась она, хотя потное тело и у себя, и у других нравилось ей больше, чем сухое, промытое, больничное…
— Конечно, конечно, — засуетился он и проводил ее в ванную.
Она хромала еще сильнее, чтобы он еще лучше прочувствовал ее руку.
Да-да, евростандарт есть евростандарт, кафель не отличить от мрамора…
Лампочек в потолке было слишком много, это ни к чему — она оставила две по сторонам большого зеркала: при таком освещении у нее фигура еще будь-будь.
Она специально не стала запирать дверь. Поплескалась, подождала — тишина. Она прошлепала по малахитовой плитке к двери и приоткрыла ее. Снова поплескалась. И снова никакой реакции. Ну и урод, где его только воспитывали!
Она снова прошлепала к двери, просунула голову, покричала в холл:
— Принеси, пожалуйста, полотенце!
— Оно на змеевике, я им еще не пользовался! — жизнерадостно прокричал он в ответ.
Ну мудак!.. Она сняла со змеевика дышащую прачечной махровую простыню и бросила ее в полупустую ванну.
— Я его в ванну уронила, другого у тебя нет?
— Сейчас!
Тишина — видно, где-то роется. Уфф, кажется, шлепает сюда. Протягивает синее полотенце издали, но она укрылась за дверью и руку убрала. Что за дурак — он через дверь просовывает свою, не входя внутрь!..
Пришлось забираться обратно в ванну и кричать оттуда:
— Принеси мне его сюда, я боюсь простудиться!
Вполз, слава те господи, наконец-то соизволил!..
Она его уже почти ненавидела.
Протягивает полотенце, а сам смотрит в сторону… Но эти штуки мы знаем, краем глаза все, что надо, хочешь не хочешь, а разглядишь.