А у мамы после этого какое-то странное появилось увлечение. Она стала всю свою одежду… перешивать. Из жакетов и кофт делать безрукавки, выпарывая рукава, из пальто — куртки, из платьев — юбки, из брюк — бриджи. А поскольку она патологически не умела и не любила шить, то в конце концов все это, лихо распоротое и разрезанное, так и осталось невостребованным валяться в шкафу. Таилась за этим некая мамина могучая идея перекроить самую жизнь. Слава Богу, что — неосознанная.
29
Родители мои дружили с писателями. С Давидом Самойловым, с Юрием Левитанским, с которыми мы в Астраханском переулке жили в одном подъезде, с Семеном Кирсановым, у которого была такая красавица жена, что лишь она одна, пожалуй, могла бы посоперничать с моей мамой и даже ее победить, и то только потому, что была моложе; с Фазилем Искандером, с Булатом Окуджавой, с Николаем Глазковым. Было множество не столь известных, но замечательных людей. Поэт Марк Соболь, сын известного прозаика Андрея Соболя, поэт Марк Максимов, отец известного телеведущего Андрея Максимова, — всех их мама возила в питомник выбирать собак. Мама вообще любила “светскую” жизнь, в том числе застолья, посиделки, истории, диалоги, сценки. Но при этом она была очень демократична. По большому счету, когда ее охватывало вдохновенье, ей было все равно, перед кем вещать. Она была бы готова, как Франциск Ассизский, самозабвенно витийствовать перед птицами.
Было какое-то время, когда она, сама мучительно не любившая ни убирать в доме, ни мыть посуду, но с большим воодушевлением готовившая для гостей всякие трудоемкие блюда — гусей в яблоках, уток, индеек, ноги изюбря, рябчиков, нанимала домработниц. К нам приходили то неповоротливые девушки без московской прописки, то ловкие тетеньки с железными зубами, то матери-одиночки с малолетними детьми и производили уборку. Но мама, проникавшаяся к ним с порога состраданием за их такую бесцветную и неинтересную жизнь, все время, пока они что-то скребли, мыли, чистили, рассказывала им потрясающие истории из своей жизни, рассуждала на всякие общечеловеческие темы, выходила на глобальные обобщения и, когда чувствовала, что разговор будет долгим, брала табуретку, садилась на нее около того места, где происходила уборка, и уже вместе с ней передвигалась по квартире вслед за переменой объекта. В результате она уставала так, словно и сама вместе с ними трудилась весь день в поте лица своего. Дело кончалось тем, что эти добрые слушательницы вскоре либо ее обворовывали, либо она сама раскрывала шкаф, вываливала все из него и набирала им кучу вещей, в основном моих, чтобы скрасить им их такое скудное, неинтересное существование.
Эти забавные сценки она разыгрывала даже и на закате дней, когда, немощная, она еле передвигалась на своих тонких ножках. И вот она ходила в ближайший переделкинский магазин, по зимнему скользкому времени вооружившись лыжной палкой. Это было ее великолепное ноу-хау, поскольку любая трость может соскользнуть с ледяной тропинки, увлекая за собой хозяина, а лыжная палка так цепко фиксируется, врезаясь в лед, что становится надежнейшей реальной опорой. И в то же время мама понимала, насколько странное впечатление она должна производить, шагая по снегу в своих сапожках, с одной лыжной палкой в руке. Поэтому она со смехом рассказывала мне, как, встречая кого-нибудь из знакомых, поднимала эту палку вверх, трясла ею в воздухе и как ни в чем не бывало спрашивала:
— Здесь наши не пробегали?
И действительно, то и дело кто-то из переделкинских знакомых уважительно говорил:
— Надо же, какая молодец твоя мама! До сих пор на лыжах бегает.
А потом папа умер, мама слегла и больше не вставала. Целыми днями она сухими страдальческими глазами вглядывалась в телевизор и оживлялась только тогда, когда вдруг показывали кого-то, кто был ей дорог, как она говорила, “еще в прежней жизни”.
30
А потом с мамой случилась беда — у нее стала болеть стопа, ее отвезли в больницу, обнаружили закупорку сосудов и начавшуюся гангрену.
— Выход один — ампутация ноги, — невозмутимо констатировал молодой врач с холеным лицом.
— Но она не выдержит, у нее был инсульт. Она такая слабая, почти ничего не ест, худенькая, хрупкая, да она умрет!