И все-таки я не считаю этот талантливый, профессиональный, добросовестно сделанный роман самой удачной вещью писателя. Андрей Волос был живее и ярче, когда писал с натуры, доверяясь памяти, вниманию и воображению, а не документам и мемуарам. Самые оригинальные книги Андрея Волоса — «таджикские». В них большечувства и меньше рациональных схем. Кто лучше Волоса написал о странной привязанности русского человека к чужой/родной таджикской земле? «Ужик» из «Хуррамабада» поэтичнее «Победителя».
Интересно, что в новом романе Андрея Волоса сравнительно немного афганской экзотики, хотя автор хорошо знает быт и нравы соседнего Таджикистана, понимает психологию «восточного» человека. При желании Волос мог бы написать афганские главы колоритнее, но, очевидно, он не ставил перед собой такой задачи.
Даже хороший исторический роман редко обходится без ошибок, передержек, «ляпов». Почему придворный летописец афганского правителя называет дату по Рождеству Христову? Правоверный мусульманин не должен путать рождение пророка Исы с христианским праздником, который с точки зрения ислама отдает настоящим язычеством. Во время заседания Политбюро Косыгину приходит на память эпизод из «Мастера и Маргариты». Полноте! Разве было у советского премьера время читать мистические романы? А почему Тараки пьет коньяк с лимоном? Откуда у вождя афганского народа такой типично европейский вкус? Но это мелочи, а есть вещи и поважнее.
У Андрея Волоса маршал Устинов почему-то доверяет больше КГБ, чем собственной военной разведке: «…вы политическую обстановку изучаете как бы попутно. А сотрудники КГБ головой отвечают за каждое слово». С каких это пор министр обороны, пусть даже и такой, в сущности, штатский человек, как Устинов, начал столь пренебрежительно относиться к ГРУ? Для военных корпоративная солидарность была подчас важнее государственных интересов, и недоверие к военной разведке совершенно не гармонирует с обликом министра обороны.
Тараки ругает Амина в разговоре со своим помощником Таруном, хотя знает, что Тарун — человек Амина, о чем только что предупредили московские друзья. Пусть Тараки в романе Волоса недальновиден и даже наивен, но не настолько же?
Завершает роман Приложение «Некоторые сведения по истории Афганистана», на мой взгляд, совершенно здесь лишнее. Андрей Волос — как будто и не романист, а создатель учебника, который спешит повторить пройденное, закрепить изученный материал. Или опасается, что читатель неправильно понял «мораль», а потому необходимо разъяснить и без того очевидное. Что Афганская война «экономически измотала Советский Союз и явилась важнейшей причиной его распада», мы хорошо знаем, а пересказывать содержание языком научно-популярной статьи не стоило. Все-таки перед нами исторический роман, а не книга для чтения по истории Советского Союза.
Сергей БЕЛЯКОВ
Екатеринбург
[1] Ч у к о в с к и й К.Дневник 1901—1929. М., «Современный писатель», 1997, стр. 159.
[2] П р о х а н о в А.Дворец. — В его кн.:Война с Востока. М., «ИТРК». 2001,
стр. 176.
[3] Там же, стр. 178.
[4] К о р ж а в и н Н. В соблазнах кровавой эпохи. Воспоминания в 2-х томах. Т. st1:metricconverter productid="1. М" w:st="on" 1. М /st1:metricconverter ., «Захаров», 2007, стр. 551.
[5] См.: П и х о я Р. Советский Союз: история власти. М., «Издательство РАГС», 1998, стр. 395.
[6] Е р м а к о в О. Блокнот в черной обложке. — «Октябрь», 2009, № 1.
[7] Ш к о д а В. Неполная дееспособность. — «Урал», 2009, № 5.
Память моментам
Л ю д м и л а П е т р у ш е в с к а я. Парадоски. Строчки разной длины. СПб., «Амфора»; «ТИД Амфора», 2008, 687 стр.
С тех пор как Роман Якобсон в своей статье о прозе Пастернака поднял вопрос «литературного двуязычия», имея в виду те редкие случаи, когда автор в равной мере владеет и инструментарием поэзии, и инструментарием прозы, подобные случаи так и остались редкостью. Более того, с тех пор как в России стал складываться книжный рынок, вышло так, что две главные литературные специальности разошлись не только сущностно, но и «институционально», — поэзия обитает внутри узкого круга любителей-энтузиастов, проза же — все больше становится товаром. Добычей, за которой гоняются издатели, агенты и прочие охотники за головами. Потому и счет — последний, гамбургский, предъявляемый поэту, начавшему писать в строку, и прозаику, рискнувшему писать в столбик, — непомерно возрос: он помножен на цеховую ревность. У поэтического цеха она — сильней. Так что прозаик, взявшийся писать стихи, — именно что рискует. Поэт ведь, в конце концов, может и стилизовать прозу, играть в нее или просто цинично «делать жанр». Поэзия же — речь всегда напрямую и всерьез и всегда от своего имени. Никакая «прозаическая» репутация здесь не поможет. Как бы ни был известен прозаик, вышедший на литературную сцену в качестве поэта, он — всегда маргинал по отношению к самому себе, а для критика — всегда терра инкогнита.