“В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли”. Слова эти, девальвированные бесконечными повторениями, утратили для нас свою изначальную свежесть, но попробуйте услышать их так, будто они произносятся впервые, и вы явственно различите, что это — слова артиста. (Не путать с актером!)
Чехов был им не только в своих произведениях, но и в жизни, каждодневной жизни, вплоть до последнего своего вздоха. С улыбкой выпил он, вспоминает Книппер-Чехова, бокал шампанского, повернулся “на левый бок и вскоре умолкнул навсегда”.
Чтобы умереть так, надо обладать не только могучей волей, не только способностью — редчайшей! — видеть собственную маленькую жизнь в общем потоке бесконечного времени, но и безупречным чувством прекрасного.
А еще — особым отношением к судьбе, которой он, несмотря на скупость отпущенного ему срока, успел-таки воздать благодаренье.
Экстенсивная литература 2000-х
Абдуллаев Евгений Викторович - поэт, прозаик и критик. Родился в 1971 году в Ташкенте. (Стихи и прозу публикует под псевдонимом Сухбат Афлатуни.) Окончил философский факультет Ташкентского государственного университета. Лауреат "Русской премии" (2005), молодежной премии "Триумф" (2006). Живет в Ташкенте.
Статья Евгения Абдуллаева продолжает разговор о современной поэзии, начатый в №?1 журнала за этот год И. Кукулиным и продолженный в № 4 Л. Костюковым.
В начале — личное. Новое столетие я встречал у себя в Ташкенте с высоченной температурой, с нетронутыми салатами и таблетками у изголовья; ровно в двенадцать добавился колокольный звон (рядом находился женский монастырь) и поздравления через громкоговоритель (с другой стороны находилась женская колония).
Так начались мои «нулевые». Пошли годы, напоминающие тревожные телефонные номера: «01», «02», «03»... Падали башни, взрывались поезда, рос ВВП, жить становилось лучше, но не веселее.
Правда, была литература.
Девяностые были для меня годами, почти по Боэцию, «утешения философией»: читал философов и жил дальше. «Нулевые» — хотя философия, конечно, никуда не делась (вон стоит в шкафу) — стали годами «утешения литературой».
Поскольку — перехожу к главному — где-то на границе девяностых и «нулевых» я окончательно перебрался «...с черного хода в литературу, / где канделябры, паркет и булавки» (Глеб Шульпяков).
Паркета и канделябров в моей литературе, правда, не было (возникли только в конце «нулевых», когда взялся за историческую прозу). А булавки были, булавки хорошо помню; и сам на них садился, и другим щедро подкладывал. И все это было прекрасно.
О ней, о литературе «нулевых», и пойдет речь. Теперь надеваю очки и начинаю говорить серьезно.
Пара необходимых уточнений.
Первое. Хотя в заглавии заявлена «литература», разговор будет идти главным образом о поэзии. Но и о прозе — тоже: при всем различии путей поэзии и прозы в «нулевых», просматриваются некоторые общие тенденции, без упоминания которых значительно обеднеет разговор и о поэзии, и о литературе вообще.
И второе. Литературные периоды плохо укладываются в прокрустово ложе хронологии. Так и «нулевые» несколько выпирают из него, начинаясь, назревая , на мой взгляд, где-то уже в 98 — 99-м. Когда после августовского кризиса 1998 года, после бомбардировок Белграда, после взрывов в Москве и начался неоконсервативный поворот, под знаком которого прошло все последующее десятилетие.
sub Немного алгебры /sub
Для затравки предлагаю результаты маленького сравнительного исследования, на которое я потратил пару дней, заработав головную боль и «песок» в глазах.
А именно: я выписал имена живущих русских поэтов, чьи стихи были опубликованы в конце 1997-го, и тех, кто публиковался в конце 2009-го. Сравнил списки и попытался выяснить, изменился ли, и если да, то насколько, «портрет» стихотворца. По двум формальным признакам. По возрасту — что важно с точки зрения смены литературных поколений. И по месту проживания — что дает возможность уточнить географический охват столичными журналами современной русской поэзии.