В книге использовано множество зарубежных источников — от американской прессы до самой первой книги о Прокофьеве Израиля Нестьева, успевшей выйти в Соединенных Штатах в 1946 году, еще до начала «холодной войны», но на русском полностью так и не появившейся. Мы видим Прокофьева в компании Уолта Диснея и следим за тремя десятилетиями дружбы с композитором Владимиром Дукельским, более известным как Вернон Дюк, автор знаменитого бродвейского мюзикла «Хижина в небесах». Довольно часто не хватает библиографических ссылок. Не с тем, конечно, чтобы перепроверять все закавыченные и раскавыченные цитаты и заставлять читателя спотыкаться о четырехзначные номера сносок, но некоторые сведения о зарубежных связях Прокофьева настолько сенсационны, что любопытно было бы узнать источник информации.
В книге уделено и внимание и место ббольшей части музыкальных сочинений Прокофьева, но, к сожалению, при обращении к музыкальным материям возникает больше всего неточностей. Укажем некоторые. Краткое содержание оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» изложено с ошибками. Опере Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» отказано в сквозном музыкальном развитии, а голос Кухарки определен как бас-баритон, хотя композитором предписан «хриплый бас». Царапают слух некие «басовые контрабасы», репетиции оперы «Повесть о настоящем человеке» почему-то названы прослушиваниями, и наконец сказано, что тему волка из хрестоматийной симфонической сказки «Петя и волк» исполняют якобы три английских рожка, тогда как в оркестре их редко бывает больше одного, а воют за волка — три валторны.
Зато приложение, в котором приведен четырехстраничный список «Произведения, оставшиеся за пределами Собрания сочинений Прокофьева», — скорее укор музыкантам. До сих пор еще не вся музыка Прокофьева исполнена и издана, а с академической тщательностью издано и вовсе не так много. Правда, обстоятельства сейчас не очень способствуют такого рода издательской деятельности. Чем больше времени проходит со дня смерти композитора, тем, вопреки логике, менее доступными становятся его рукописи. Книга Игоря Вишневецкого, заполнившая столько белых пятен, напоминает о других, которые еще предстоит заполнить.
Анна БУЛЫЧЕВА
КНИЖНАЯ ПОЛКА АРКАДИЯ ШТЫПЕЛЯ
КНИЖНАЯ ПОЛКА АРКАДИЯ ШТЫПЕЛЯ
+10
С в е т л а н а В а с и л е н к о. Проза в столбик. М., «Союз российских писателей», 2010, 112 стр.
Подошел к этой книге не без настороженности: больно уж высокопарно и взахлеб превозносятся стихотворные опыты известного прозаика и секретаря писательского союза в аннотации и предисловии. Рад, что опасения оказались напрасными. Стих Светланы Василенко — как правило, нерифмованный и нерегулярный — энергичен и напорист, а сами стихи — пристальны и, как ни старомодно это звучит, трогательны.
«Собаки / С волчьими лицами. / Олени, / Застенчивые, как ненцы. // Ненцы/ По имени Прокопий и Петр. // Снег, похожий / на глазурь, которой / Покрывают кулич / На Пасху. // Строганина в чуме. // Девочка Фая / Из народности ханты, / Закрывшая лицо руками: / То ли плачет, / То ли смеется, / Как птица. // Над Ямалом. / Ямалом. / Ямалом».
«Географическим» впечатлениям, а их здесь немало, обычно сопутствует жесткий ритм назывных предложений; сюжетные стихи, которых тоже хватает (как-никак автор — прозаик), написаны в иных, но столь же властных ритмах и менее всего похожи на конспекты прозы. «Столбики» Светланы Василенко населены множеством странных и странноватых персонажей, множеством выразительных голосов, а рядом с ними и авторский голос — то жалуется, то умничает, то чудит. К сожалению, формат этих заметок не позволяет привести не то что целый сюжет, но даже достаточно представительный отрывок. Приведу небольшое стихотворение, так сказать, вариацию на классическую тему, из «польского» — в порядке исключения рифмованного — цикла.
«Дождь над Познанью. Зима./ День святого Николая. / Ёлка вся стоит в огнях, / Перед ней стоит малая. // Смотрит грустно на шары, / На нее собачка лает, / Для нее подарка нет / У святого Николая. // Просит грошики она, / Счастья всем в году желая. / Положи ей золотой / В день святого Николая».