Андрей Битов. Мой Толстой. — «Новая газета», 2010, № 43, 23 апреля <http://www.novayagazeta.ru>.
«Сколько же может быть идеала и нормы в одном человеке? Представьте себе такого преувеличенного не в возможностях гения, а в возможностях нормы человека — получите Толстого. Такой невозможный раздутый младенец, как реклама „Мишлен”. Зрелище не для слабонервных. А каково было ему самому?!»
«Набоков проиллюстрировал это для витаминных американских студентов наглядно. Войдя в аудиторию, чтобы объяснить им, что такое русская литература, он распорядился поплотнее задернуть шторы. „Темно? — спросил он и, получив подтверждение, попросил включить один софит. — Стало светло? — спросил он. — Это — Пушкин. Теперь включите второй. Светлее? Это — Чехов. Теперь раздерните шторы. В аудиторию ворвался солнечный свет. Это — Толстой!” (Думаю, что для Набокова, хотя и модерниста, еще не существовали слова happening или performance в современном значении)».
Сергей Гандлевский. «Для лирика я как-то подозрительно холоден». Беседу вела Варвара Бабицкая. — « OpenSpace », 2010, 28 апреля <http://www.openspace.ru>.
«Я совершенно серьезно верю в цеховое равбенство (с ударением на втором слоге). Есть поэзия и есть то, что к ней отношения не имеет, — вот единственная, на мой взгляд, приемлемая градация (правда, с изрядной и неизбежной долей вкусовщины). И с этой точки зрения ставшее песней стихотворение Исаковского „Враги сожгли родную хату” не хуже стихов того же Ходасевича, хотя бы потому, что Ходасевич не писал такого стихотворения, равно как Исаковский не писал стихов „Перед зеркалом”, так что отсутствует повод для сравнения. В искусстве нет обязательной программы (на наше счастье, иначе после Пушкина всем бы оставалось помалкивать)».
«На вопрос „Хочешь почитать хороших стихов нового автора?” — я скажу „да” скорей из вежливости, как если бы мне кто-нибудь сказал: „А хочешь познакомиться с хорошим человеком?” Мой дружеский круг, равно как и круг любимых стихов, уже вполне укомплектован, и у меня нет потребности в новых хороших людях и стихах. Хотя, когда совершенно случайно и те и другие появляются, я вижу, что был не прав. Меня не разбирает любопытство».
«Мне мешают писать мои же считаные стихи, которые я считаю удавшимися. Они мне действуют на нервы, потому что это тот рубеж, который следует перейти. Его нужно превозмочь тем или иным способом, а у меня из раза в раз не получается».
Алексей Герман-старший. Фильмов сына я никогда не видел. Беседу вела Зоя Игумнова. — «Собеседник», 2010, № 14, 20 апреля <http://www.sobesednik.ru>.
«Я хотел быть врачом, а папа заставил меня сделаться кинорежиссером: „Ты один раз попробуй поступить, не поступишь — я за тебя сдам химию в мединститут”. И я прошел три тура, потом пошел на четвертый, где сидела большая комиссия под председательством папиного друга Григория Козинцева. Когда я вошел, он сказал: „Боже мой, и голос тот же! Да вы что, с ума сошли? Ну как можно не брать его?! Мальчик, а это что за картина?” — „Боярыня Морозова”, — говорю я. „Ну, мальчик хороший, вундеркинд. Пойдите вот туда, запишитесь”. И все, вопрос мой был решен».
«Есть писатели, реализовавшиеся на 200 процентов. Есть те, что на 500. А есть люди, которые реализовали себя только на 30 процентов. И это мой отец. Знаете такую фразу: „Лужа, в которую плюнул Господь”? Так вот, конечно же отец не был лужей, но то, что Господь его не обидел, — это точно. Лучшие его вещи — „Лапшин”, „Подполковник медицинской службы”, „Рассказы о Пирогове”, на мой взгляд, принадлежат перу очень большого, серьезного писателя. Я считаю своего отца лучшим человеком, который был и есть в моей жизни. Но это не значит, что и вы его должны считать таковым».
«Меня жутко раздражало, что кругом все великие. А они и действительно такими были. <…> Папа частенько собирался вместе с Шостаковичем, Козинцевым, Шварцем, и они шли по железной дороге пить боржом. Очень любили это дело. У Шварцев я каждое лето по три месяца жил на даче, и Евгений Львович занимался со мной математикой. Я в ней был не силен. Он мне как-то говорит: „Леша, может быть три с половиной бассейна?” А я ему: „Дядя Женя, вы подумайте, а я в это время почитаю ‘Республику ШКИД‘”. И был страшный, бешеный крик отца: „Кто должен подумать, мерзавец?!