— Париж, просто Париж! — восторженно говорила я, собирая желтые листья каштанов и подбрасывая их вверх, тем самым делая из них маленький салют.
Татьяна тоже была довольна, что ее родной город сравнивают с Парижем, хоть и не верила мне, считая, что я просто хочу сказать ей приятное.
Наконец-то наступил час расплаты. Меня вызвали на студию Довженко для подписания договора.
Я ночевала у Татьяны и для того, чтобы добраться до студии, решила воспользоваться не метро, а автобусом с двумя пересадками. Доехав до центра, я должна была пересесть на другой автобус и обратилась с вопросом, где он останавливается, к прохожей — молодой, интеллигентной девушке в очках. Она, взглянув на меня очень осмысленно и совсем неласково, ответила на украинском языке и махнула рукой, послав меня, как оказалось потом, совсем в другую сторону, словно мы находимся с ней не на Украине, а в Прибалтике, где именно так над русскими частенько любили подшучивать, выказывая тем самым свое негативное отношение к России. Правда, девушка, в отличие от прибалтов, была явно смущена своей национальной смелостью и метнулась тут же в подворотню.
Я, как все киношники, была тогда суеверна и подумала, что это недобрый знак перед таким ответственным мероприятием, как подписание сценарного договора.
И не ошиблась.
Директор студии, очень серьезный молодой человек в очках, как две капли похожий на девушку, которую я имела счастье только что встретить, долго беседовал со мной о моем сценарии, о его сюжете и проблематике. Начали мы с ним говорить на русском языке, но когда речь зашла о гонораре, он тут же перешел на украинский, и не просто украинский, а западноукраинский, поскольку был родом из Львова, о чем с гордостью тут же и доложил, — понять его уже было невозможно. По-птичьему щелкая языком, он называл какие-то цифры.
Я пробовала возражать, но он очень твердо сказал мне, что раз у меня фамилия украинская — Василенко, — то я не должна, а просто обязана была перед поездкой в Киев выучить украинский язык на краткосрочных курсах и говорить сугубо на нем, поскольку он является официальным языком суверенной державы. Он заявил мне, что поскольку мы с ним находимся в официальном месте, то должны говорить только на официальном языке.
Тогда я уже как гражданка России выразила ему свой, тоже официальный, протест. Я сказала, что имею право на переводчика.
Он опешил.
Я, продолжая дипломатическое наступление, чтобы сломить и смять его сопротивление, спросила: а что, если б я была украинкой, приехала на студию Довженко продавать свой сценарий из Канады, но, забыв там свой родной язык, размовляла бы только по-английски, имела ли бы я право на переводчика?
— О да, несомненно! — сказал директор студии, как-то весь даже вытягиваясь перед этой предположительной канадкой украинского происхождения.
— Вот и мне давайте! — твердо сказала я, будучи, как все хохлы, упрямой и решительно развалившись в кресле, как то делают, думала я, все канадки.
Это хохляцкое упрямство, канадская настырность, а также русская смекалка и решили дело. Главный редактор, видимо, чтобы сэкономить на переводчике, перешел на русский язык, и мы с ним, выпустив пар в лингвистическом споре, довольно быстро и без проблем договорились о сумме гонорара.
Мы подписали с ним договор, который был все еще типовым, оставшимся от советского Госкино, а значит, составленном на русском языке. Но он этого даже не заметил.
После официальной части он, смущенно улыбаясь и краснея, как украинец украинке, а лучше сказать — как хлопец дивчине, прочел свои вирши из новой книги, — он был, оказывается, еще и поэт, — конечно же, на украинском языке. Я с удовольствием послушала, как звучит язык моих предков в поэтическом изложении на современной украинской мове.
Когда украинскую мову мне не вталкивали насильно, она звучала как музыка.
(Кстати, мои предки по бабушке носили фамилию Мова и, как мне сказал один украинский историк, были родовыми, то есть потомственными, писарями в Запорожском войске, и на известной картине Репина, где изображены запорожские казаки, пишущие письмо турецкому султану, в самом центре картины предположительно сидит мой далекий прапрапрадед. По известной пословице, что яблоко от яблони падает недалеко, я тоже всю свою жизнь только и делаю, что описываю жизнь войска, как и мой далекий предок, но только теперь ракетного.)
Но это — не конец истории. Ведь гонорар нужно было еще получить.