Вообще Панюкова трудно назвать крестьянином. Его крестьянство в нем вовсе не главное, главное — его собственные переживания и ощущения, но Дмитриев упорно нас возвращает именно к этой ипостасти своего героя. Видится, что это сознательное смещение акцентов, ибо не такой уж Панюков и обычный крестьянин. Возможно, автору хотелось подчеркнуть не то, что умный, тонко чувствующий и страдающий человек — крестьянин, а то, что современный крестьянин вполне может быть таким.
Имя же Панюкова возникает лишь в самом конце: редкое и непривычное — Абакум. Вспомнив, что Абакум — это одна из вариаций имени Аввакум, можно поддаться соблазну и начать сравнивать дмитриевского Панюкова с великим старообрядцем, что будет совершенно излишним. Не исключено, что определенные параллели и можно проследить, но это явно не первый и не второй план.
Конфликт «Тинейджер», безусловно, находится в иных измерениях. Кстати, само слово — «тинейджер» — точнейшая находка. Назови Дмитриев роман «Крестьянин и подросток» — неумолимо пришли бы на память Некрасов и Достоевский разом, а к ним книга не имеет отношения. А «тинейджер» эту проблему элегантно решает, заодно добавляя столь необходимый элемент «априорной» современности. Другой вопрос, что сейчас подростков и юношей двенадцати — девятнадцати лет нечасто называют «тинейджерами», это понятие из 1990-х, но в любом случае более актуального и понятного слова для обозначения этого возраста в русском языке сегодня нет.
Невзирая на различия, Герасима с Панюковым, разумеется, многое роднит. К примеру, острота чувств, переживаний, определенная склонность к рефлексии. Гера, конечно, делает это гораздо более осознанно — дитя века все-таки. Трагедия, иначе не скажешь, в семье, трудности в общении с одноклассниками, прогулы институтских занятий, а главное — любовь к девушке Татьяне, старше лет на пять, — таков эмоциональный бэкграунд Геры на момент приезда в деревню Сагачи. По сути, ему приходится решать ту же проблему, что и Панюкову, — как жить дальше. Разлука, казалось бы, должна была укрепить его отношения с девушкой, однако Гера устроил себе самоволку: никого не предупреждая, уехал в Москву на пару дней. И как раз этот «побег из побега» и стал решающим в его восприятии многих вещей. В столице Гера, которого там никто не ждет, сталкивается с действительностью, до той поры тщательно скрываемой от него.
При этом если Панюков в основном борется сам с собой изнутри, он сам свой суд, то Гера, что совершенно нормально, преодолевает обстоятельства извне. Тревожные родители, проблемный брат, грубые одноклассники, загадочная и поэтому непонятная Татьяна — без них всех Геры нет в принципе, но с ними-то ему и приходится бороться, чтобы сохранить себя, свое «я». Мало кто из молодых людей избегает подобной борьбы. Ну а перед Панюковым такая задача не стоит, и опять же ввиду возраста.
Критик Валерия Пустовая в аннотации к книге пишет про Геру, что автор его будто «только что повстречал на веселой Болотной площади». В этом сравнении хорошо и правильно все, кроме прилагательного «веселый». Митинги на Болотной трудно назвать «веселыми» (но это предмет совсем иного разговора), да и, собственно, к Гере нельзя применить это слово. Он не веселый, он не грустный. Он не неуч, он не великих способностей. Он не злой, но и не тот, кого можно назвать «добрая душа». Он совершенно типичный подросток, но одновременно и нетипичный. Дмитриеву удалось немного сбить читателей с толку, потому что каждый «примеряет» ситуацию на себя — а может ли мой брат/сын/друг или я сам (если читатель очень молод) вести себя так, как Гера? На первый взгляд вроде бы — да, конечно. А призадумаешься — так вроде и нет. Дневник в компьютере, который ведет Гера, лишь усугубляет путаницу. Подросток, тинейджер вполне может так писать, если уж решается говорить о чем-то важном, обращаясь к любимой: «Всю ночь, один в пустом купе, я думал о тебе и говорил с тобой, потом уснул и слов тех не запомнил, я помню лишь, что это были мои лучшие слова к тебе». Но вместе с тем в дневнике юноши регулярно встречаются совсем неподростковые обороты и фразы. Простой пример: разве может тот же тинейджер писать про хозяина дома: «Мой Панюков» (вспоминаются сразу «мой Онегин», «мой Езерский»)? Это — архаизм, и архаизм сознательный. То, что Дмитриеву прекрасно известно, как сейчас могут писать не слишком грамотные люди, видно по письму панюковского друга Вовы, цитируемому в самом начале романа, — вот уж действительно, читаешь и как будто общаешься с кем-то из своих знакомых. Значит, в подчеркнуто витиеватом и иногда даже выспреннем стиле Геры есть особый смысл, как и в явно выказываемой чувствительности Панюкова. Не так просты крестьяне XXI века, не так примитивны мальчики-мажоры.