Тем не менее произведение уже вошло в лонг-листы «Нацбеста» и «Большой книги», а заодно — в шорт-лист премии «Книгуру» (лучшие книги для подростков). Примечательная востребованность, да и широта спектра примечательна.
Действительно, у этого текста есть по крайней мере одно — несомненное для хоррора — достоинство. Автору превосходно удается генерировать ужас, особенно в первой — вводной — части романа. Оно и понятно: страшнее нет, чем когда в демонов превращаются близкие люди, хуже того — родители. «Мама не шелохнулась, а через несколько секунд пришла в движение. Да еще какое. Она плавно развела руки в стороны, растопырила и снова собрала в острые клювы пальцы — очень длинные и худые, никогда не обращал внимания, — и, сломавшись в пояснице, стала плавно наклоняться над кроватью». «Папа быстро облизнулся — я вздрогнул, потому что язык был синий какой-то и сухой и мог либо коросту с губ содрать, либо сам ею оцарапаться, — перекосил лицо и закивал, улыбаясь все шире».
Однако, судя по премиальным спискам, этим дело вряд ли ограничивается.
Думается, очевидное внимание к роману можно объяснить тем, что Измайлов поймал сразу две выигрышные тенденции.
Первая, понятно, — местная мифология и экзотические верования. Начавшийся со славянского фэнтези интерес к мистическому, но родному, местной выделки, постепенно развивался еще с 2000-х. Перуны и валькирии были хороши, да все вышли, причем очень быстро: толкового пантеона у славян не сложилось. А чего-нибудь этакого хотелось, но при этом чтоб без вампиров в кожаных плащах и без обмотанных марлей мумий. Писатели веяние почувствовали — еще в 2003 году Алексей Иванов выпустил «Сердце Пармы» (а потом и «Золото бунта»), густо замешенное на вогульской и мансийской мифологиях. Три года спустя Ольга Славникова в «2017» архаизировала и демонизировала персонажей Бажова, сработав демонологическую составляющую Рифейского (Уральского) края. В конце прошлого года на поле локальных мифологий отметился Александр Григоренко с «Мэбэтом» [4] , опирающимся на ненецкий фольклор. А еще есть Анна Кирьянова, Ариадна Борисова, мистификации Ильи Стогоffа и Людмилы Петрушевской, в некоторой степени даже «Священная книга оборотня» Виктора Пелевина...
Но татарскую нежить еще никто не использовал.
Измайлов это исправил, при этом очень удачно выбрал «героя». С одной стороны, убыр — это почти упырь — свое, родное. С другой стороны, убыр — гость южный, немного экзотический, эдакий близкий чужой, не вполне известный и не очень предсказуемый, так что следить за перипетиями борьбы с ним читателю интересно. Тем более что автор, по всей видимости, с персонажем этим давно знаком, описывает проникновенно и с пониманием. Оказывается, что убыр — это не просто оживший мертвец, хотя и схож с упырем. «Но татарский убыр не пьет кровь. Это балканские сказочники придумали, а остальные за ними повторяют. Ubir до сих пор в переносном смысле значит „обжора” <...> убыр вылазит из-под земли, жрет мертвецов и маленьких девочек, а особенно любит младенцев и неродившихся детей. А еще залезает в животных и людей, которыми двигает как куклами в перчатке. Из обычной пенсионерки или даже нестарой женщины он выбрасывает душу, а саму превращает в коварную людоедку. <...> Мужикам везет меньше». Самое жуткое — убыр не сидит в «хозяине», существо размножается и зомбирует людей, распространяясь со скоростью чумной эпидемии. В самом страшном, кульминационном моменте первой части книги выясняется, что опасность угрожает не только счастливой, гармоничной семье мальчика Наиля, но и целому городу…
Убыр, кстати сказать, не единственное страшное и демоническое существо в романе. Есть еще албасты — призрачная старушка, тоже относящаяся к злобной нежити и способная задавить, задушить и изничтожить.
Но даже такой увлекательной нечисти для привлечения внимания маститых критиков маловато. И поэтому существенно и другое: главные герои романа — дети.