Всем уже набили оскомину сетования по поводу отсутствия в современной литературе героя. Всенародная любовь к Прилепину — это в действительности любовь к его маскулинным персонажам, пусть и не слишком отличимым друг от друга, но сильным, энергичным и настоящим. Пытается решить эту проблему и Рубанов — самыми смелыми и благородными в последних его романах оказываются женщины («Психодел»).
Но есть еще один метод, тоже более-менее освоенный, — сделать героем ребенка или подростка. Самая известная удача на этом поле — сага Джоан Роулинг о Гарри Поттере. Хотя и осторожные, но шаги в этом направлении делаются и у нас: самых заметных — два, и у них много общего: «Первый отряд. Истина» Анны Старобинец и «Живые и взрослые» Сергея Кузнецова.
В романе Старобинец спасает мир и предотвращает конец света 17-летняя Ника, сирота с паранормальными способностями (с одной стороны — еще один привет Гарри Поттеру; с другой — тема «инаковости» подростка традиционно находит свое воплощение в приписывании ему неких качеств, отсутствующих у взрослых). Героиня, кроме всего прочего, ищет истину (способна ее чувствовать), и показательно, что именно ей, юной и беззащитной, открывается то, что не в силах постичь остальные. Видимо, в мире взрослых присутствует слишком много помех, обязательств, комплексов и страхов, чтоб они могли справиться с этим самостоятельно.
В «Живых и взрослых» (антитеза в названии уже хороша) с полчищами зомби, стремящимися захватить мир, тоже сражаются дети, только они оказываются способны возвратить миру былую гармонию и не допустить смешения нашего и потустороннего миров.
(Название «Живые и взрослые» — явная аллюзия на «Живые и мертвые» — военный эпос Константина Симонова, и аллюзия удачная, поскольку читатель сразу получает «пакетом» оба присутствующих в романе смысла — мертвых тут не меньше чем взрослых .
Тут, кстати, отметим тему мертвых , возникающую в обоих этих романах, что неудивительно — архетипически подросток (до инициации) более уязвим для сил «с той стороны», чем взрослый человек).
У Измайлова в «Убыре» Наиль несет все признаки положительного героя, в котором, честно говоря, уставшая от «игры в литературу» литература (и не только массовая) очень нуждается. Наиль — маленький рыцарь, а точнее, если пользоваться терминологией автора и самого героя, — настоящий, правильный «пацан» (убыр «любит жрать женское, может жрать мужское, не любит жрать мертвое и не может жрать пацанское»). Он отчаянно сражается за сестру, не раз рискует своей жизнью, чтобы сберечь младшую. Он же прикладывает все усилия для того, чтобы вернуть к прежнему облику и человеческому состоянию своих родителей. А возможно, и всех остальных (косвенно мы понимаем, что в злобную нежить постепенно превращается целый город). У Наиля, кстати, тоже обнаруживаются паранормальные, попросту магические способности — он потомственный Следопыт (умение только надо было активировать) и способен поймать любого зверя в лесу, определить любой след и опознать любой запах. Но это все — дополнительно, а главное — Наиль взрослеет. Роман талантливо стилизован под детское и подростковое видение (что добавляет жути), и мы замечаем, как юный мальчишка превращается в спасителя, как и положено хорошему брату.
И вот как раз за этим следить действительно интересно и увлекательно. Измайлов — первый автор, у которого получилось совместить местные предания и юных современных героев. Получилась полусказка-полубыличка с подростком, совершающим почти что подвиг, во всяком случае, «что-то героическое в этом есть». Неплохой пример инициации с вполне достойным образцом для подражания (всем бы таких старших братьев).
Роман, кстати, написан словно по раскадровкам, это почти готовый сценарий для талантливого режиссера. Если «Убыр» экранизируют, мы рискуем получить свой самобытный фантастический триллер (или фильм ужасов), что было бы очень неплохо. Будет у нас своя Трансильвания, где-нибудь между Казанью и Уфой.
Александра ГУСЬКОВА
С гурьбой и гуртом
М а р и я С т е п а н о в а. Киреевский. СПб., «Пушкинский фонд», 2012, 64 стр.
В рецензии на книгу Степановой Григорий Дашевский пишет: «На обложке новой книги Марии Степановой стоит имя собирателя русских песен Петра Киреевского: как всякий словарь — „даль” и всякие сказки — „афанасьев”, так и всякие народные песни — „киреевский”. Удивительным образом песни и вообще неличные стихи у нее кажутся естественным способом выражения, а стихи от имени автономного „Я” — стилизацией уже отживших форм. Но материя этой поэзии автономного „Я” сохранена как раз в неличных стихах — лишенная твердой формы, одичавшая, словно ухнувшая в какой-то кипящий чан, в стиховой солярис. На мгновение мелькающие в его волнах ритмические или словесные цитаты, какая-нибудь рифма „комик-домик”, не требуют опознания („ага, это из Пастернака!”), не объединяют опознавших в сообщество наследников и знатоков высокой культуры. Эти цитаты не служат паролем какому-то кругу, а входят в никакому кругу не принадлежащий ничейный язык, и потому они требуют лишь самой мимолетной и слабой реакции — „а, что-то знакомое”» [5] .