В толще дневника можно отыскать заметки о быте художников-палешан и последствиях коллективизации для этого промысла и его носителей; обстоятельства «чисток» в больших и малых городах — с историями разлученных семейств, самоубийствами, предательствами большими и малыми, общим и повсеместным распадом. Собственно, можно найти цену почти любого государственного решения начиная с 1927 года — от характера «обложения» «единоличников» до того, была ли подъемной для обычной советской семьи введенная в 1940 году оплата за полное среднее образование, о высшем уже не говоря. И скорее всего, познакомиться с реакцией ленинградской или детскосельской «улицы» на все происходящее — как и с обычно достаточно жесткой позицией самой Шапориной.
Например: 24 января 1939. «Были вчера на „Спящей красавице” с Улановой. Настоящая сказка Перро, и XVII век условный, чудесная музыка, все как сон, и полный отдых всему организму, как во сне. <...> Город замерзает за отсутствием угля и дров. Наш театр помещается в Клубе трамвайного парка. Казалось бы, ему если не книги, то уголь в руки. Нету ни одной щепотки, не дают по нарядам, не будет до лета. Нету дров. Нету электрических принадлежностей, чулок, материи, бумаги; чтобы купить что-то из мануфактуры, надо стоять в очереди ночь, сутки. Вечерковские приехали из Детского в очередь. Ходили на перекличку в 2 часа дня, 4, 6, 12 ночи и 6 утра, после чего уже не уходили и в полном восторге, т. к. получили по 10 метров сатина!!
Урезаются все заработки — от рабочих до писателей и композиторов.
Заводы останавливаются за отсутствием топлива. Газеты полны восхвалений зажиточной и счастливой жизни и водворения трудовой дисциплины».
И уж читателю — или исследователю — выделять теперь, что здесь является знаковым или важным лично для него: реакция определенной части аудитории на постановку «Спящей красавицы», отсутствие топлива у клуба трамвайного парка или счастье жителей города-спутника, сумевших в благополучном 1939-м добыть в суточной очереди по десять метров сатина на человека.
Тот же пристальный, внимательный к деталям взгляд будет после обращен на блокаду во всех ее проявлениях — и на послевоенное время, формируя то, что В. Сажин назовет «путеводителем абсолютно по всем аспектам жизни 1920 — 1960-х гг.». Это определение представляется исключительно точным — особенно ввиду содержащейся в нем аллюзии на «Евгения Онегина», названного некогда Белинским «энциклопедией русской жизни». Русская жизнь за эти годы несколько изменилась, вслед за ней мутировала и энциклопедия.
И это третий уникальный параметр дневников. Они действительно представляют собой в некотором роде энциклопедию. Или хотя бы физиологический журнал наблюдений. Наблюдений — заинтересованных и предвзятых — за новым государством, за новым обществом, за всем, что пришло на смену тому миру, где некогда стояло женское училище ордена Святой Екатерины, а в просторечии Екатерининский институт. Журнал освоения Нового времени и его характерных свойств через оптику, раз и навсегда сформированную этим институтом и его ценностями. Оптику, резко отличную как от той, что складывалась после революции, так и от нашей собственной.
Записки чужака в чужой стране, которые читают теперь чужаки из страны третьей, изучая мир, описываемый в дневниках, мир, сотворивший автора дневников — и их взаимодействие.
Многие комментаторы и рецензенты отмечали решительную приверженность Шапориной классическому набору предрассудков конца XIX — начала XX века — от «англичанка гадит» до убеждения, что история России следует некоему божественному плану и имеет постижимый смысл. «Россия не может погибнуть, но она должна понести наказание, пока не создаст изнутри свой прочный фашизм».
Здесь можно остановиться и объяснить, что для Шапориной, с 1924 по 1928 год проживавшей во Франции, «фашизм» — это не неточное название немецкого нацизма (со всеми характерными признаками оного), а национал-корпоративное государство итальянского образца.
Можно взглянуть с другой стороны — и обратить внимание на то, какую странную равнодействующую дает стремление совместить в пределах одной точки зрения очень традиционную, очень церковную веру во всеблагого, всемогущего Бога, который не может ни творить зло, ни желать зла, и четкое, беспощадное представление о масштабах бедствий, постигших Россию — с Божьего попущения.