Можно заметить, что Шапорина продолжает называть эту чужую — и по форме политического устройства, и по свойствам культуры и быта, и по самому отношению к себе страну — Россией.
Но любое из этих наблюдений будет наблюдением над представителем иной культуры.
Достаточно точное представление о характере различий может дать, как нам кажется, например, запись от 1935 года:
«Блок по дневникам — незрелый человек. На людях — демон, он приходил домой и записывал: купил колбасы на 10 коп.
У прежних зрелых людей были понятия о чести, долге, ответственности. Теперь и поколение Блока честь заменило совестью, а долг — настроением».
Для того чтобы оценить существо высказывания, необходимо вспомнить, что:
а) Блок был кумиром нескольких поколений, в 1935 году — одним из немногих «разрешенных» источников воздуха и, кроме того, по эстетике, по подходу достаточно близок и Шапориной лично — недаром ее первым большим самостоятельным художественным проектом было создание театра марионеток (где ставился в том числе и «Вертеп» Кузмина). По идее, Блок должен быть человеком ее пространства — однако это не так;
б) признаком незрелости автор дневника считает не внимание к быту, а отсутствие внутренней последовательности — вполне уместно поэту играть роль демоническую, вполне уместно домохозяину записывать расходы, вплоть до вовсе копеечных (так поступала и сама Шапорина), но вот смешивать два эти ремесла — с точки зрения Шапориной — значит несерьезно относиться к ним обоим;
в) мы имеем дело с мышлением, для которого «честь» и «совесть» не близкие понятия — а почти антонимы, противостоящие друг другу в той же мере, что «долг» и «настроение» (ведь правильные вещи можно делать и по «настроению»).
А представление о зрелости связано в первую очередь с ответственностью — в том числе, как имели возможность к добру и к худу убедиться окружающие, — перед собственными способностями, собственными убеждениями и собственным местом в мире.
Дневники Шапориной — помимо всего прочего — дают замечательную возможность построить языковую карту ее миров — старого, несуществующего, и нового — ныне не менее безнадежно мертвого — увиденного через призму старого. Прочесть повествование о мире мелких млекопитающих, день за днем, десятилетие за десятилетием, написанное пережившей катастрофу рептилией. Увидеть затонувшую вселенную раннего СССР — из-под предыдущей толщи воды. Ощутить движение и давление двух времен. Историю, спрессованную в биографию, биографию, опрокинутую в историю. Даль свободного романа.
Елена МИХАЙЛИК
Сидней
КНИЖНАЯ ПОЛКА ПАВЛА КРЮЧКОВА
+ 9
В о с п о м и н а н и я о К о р н е е Ч у к о в с к о м. Составление и комментарии Е. Ц. Чуковской, Е. В. Ивановой. М., «Никея», 2012, 512 стр.
Эта книга, появившаяся в юбилейный для ее героя год (130 лет со дня рождения), могла бы выйти и к столетию Корнея Чуковского, да на дворе стояла совсем иная эпоха. В предисловии Елена Цезаревна подробно рассказала, в чем тут дело, ведь сборники воспоминаний о КЧ — и очень интересные — выходили в 1977, 1978 и 1983 годах, они давно стали библиографической редкостью, но сюда, в нынешний толстенный том — не вошло из них ничего (был бы двухтомник — вошло бы).
Судьба нового сборника примечательна: насколько я знаю, у православного издательства «Никея» первоначально был замысел переиздать лишь чудесные воспоминания старшей дочери Корнея Ивановича, то есть «Памяти детства» Лидии Чуковской, той самой книги, которая с момента ее выхода тридцать лет тому назад в нью-йоркском издательстве Чалидзе, а до того — одной главою — в журнале «Семья и школа» (1972), — стала для многих чуть ли не настольной. Конечно, ее полнокровное время общения с читателем следует отсчитывать с первой публикации на родине: 1989-й, «Московский рабочий». Мягкая обложка с памятным фотоснимком: молодой отец (еще не прославленный сказочник, но уже знаменитый литературный критик) сидит на кровати в строгом костюме, одна рука в кармане пиджака, другою он прижимает к своим коленям пятилетнюю дочь.