И еще это — забытый критический метод, близкий тому, что годами разрабатывал — на ощупь — ее отец: читая чужое письмо, вглядываясь в формальные подходы и рычаги, в ремесло, — воссоздавать душу другого человека и «душу» его творения.
Как же Л. К. радовалась своим открытиям, например пониманию того, что «Былое и думы» — вне каких-либо жанров, что эта книга сама по себе — жанр! Не зря спустя двадцать лет, говоря об опыте художественного исследования Солженицына, она поставит «Архипелаг ГУЛАГ» рядом с герценовской эпопеей.
Что же до судьбы декабристов, то художественная интонация исторического исследования Л. Ч. далека, скажем так, от эйдельмановской и на первый взгляд может показаться даже скупой, «хроникальной». Но это пока не дойдешь до реконструкции встречи, например, уже совсем больного и опустошенного Николая Бестужева с бурятским юношей Убугуном Сарампиловым в богом забытом Селенгинске. Это как если бы получивший первые ремесленные уроки Пятница неожиданно исчез и появился спустя годы пред светлые очи Робинзона с плодами своего труда в походном мешке: бинокли, подзорная труба, музыкальный ящик. Все сделано своими руками, все «как ты учил».
…Не думаю, что широкий читатель (кроме тех, кто побывал в Забайкалье, в Иркутске, посетил тамошние музеи) сумеет вообразить масштаб сделанного этими «страшно далекими от народа» ссыльными повстанцами. Развитию отечественных наук они отдали свои лучшие годы, трудились анонимно (запрет на имена действовал в любом контексте). В голову закрадывается нелепая и нехорошая мысль: неужели надо было случиться Сенатской площади, чтобы эти таланты так широко и полно раскрылись? А их чудовищные финалы: безумия, самоубийства, смерти от истощения и безнадежности — их куда деть?
Среди множества выписок, пробираясь через Герцена, Толстого, Блока (этих авторов особенно много, некоторые на полторы страницы), отмечая короткое баратынское «дарование есть поручение», я наткнулся на неожиданную для Л. К. цитату из Льва Кассиля.
Она находится в седьмом разделе, озаглавленном «О работе, о сосредоточенности»:
«Его спросили: „Мастер, зачем вы так тщательно обрабатываете фигуру сзади? Ведь она будет стоять в нише, там никто ту сторону не увидит”. — „Бог увидит”, — отвечал Мастер, ибо он постиг законы искусства… понимал их взаимосвязь и знал, что даже скрытая от глаз нерадивость или ложь скажутся где-то погрешностью уже видимой».
Это из документальной повести «Ранний восход» (1953) — о гениальном художнике Коле Дмитриеве, прожившем на свете всего пятнадцать лет.
Г о д с р у с с к и м и п о э т а м и. Православный календарь на 2012 год. Стихотворения, фрагменты из дневников и писем русских поэтов Золотого и Серебряного века. Составитель Дмитрий Шеваров. Минск, Свято-Елисаветинский женский монастырь; М., Издательство Сретенского монастыря, 2011, 384 стр.
Кажется, подобного издания еще не было. Я вспоминаю календари, посвященные новомученикам, житийные, евангельские, исторические, «иконные», «семейные»…
Но строго поэтических — не припомню. Здесь рядом с каждым расчисленным по церковному кругу днем, рядом с поминаемыми и поминаемым — стихи, отрывки из писем и дневников русских поэтов — от Аксакова, Блока и Вяземского до Пушкина, Соловьева и Ходасевича. Всего пятьдесят семь имен. Составитель оговорился, что, желая сохранить авторские даты и цельность временного пространства, границей «Календаря…» стали 1918 — 1920 годы, когда летоисчисление по юлианскому календарю в России было насильственно прервано. Учтено и то, что разница между стилями, составляющая тринадцать дней для дат прошлого и нынешнего веков, — в XIX веке равнялась двенадцати дням, а в XVIII— одиннадцати.