…Итак, составитель отыскал, а в некоторых случаях и установил (в том числе и с помощью разнообразных архивов, книжных собраний и библиотек) авторские даты написания многих литературных текстов и, в соответствии с календарем, по которому живет наша Церковь, расположил их непосредственно в «свои» дни. В небольшой статье «Гармонии таинственная власть», идущей за обращением к читателю иеромонаха Симеона (Томачинского) [8] , Дмитрий Шеваров пишет о боговдохновенных стихах как о своего рода эпиграфе к деланию добра и произносит забытые слова о явлении читательского дара. Он говорит о сегодняшней нехватке настоящей поэзии (словно бы недостатке в человеческом организме какого-то важного витамина). И тихо надеется, что читатель этого календаря, перекидывая очередной лист, «почувствует, что каждый Божий день — это день стихоТворения».
Вот, 28 мая (15-го по старому стилю): седмица 7-я по Пасхе, день памяти блгв. царевича Димитрия, Угличского и Московского (1591), преподобных и святых разных времен; указаны чтения из Священного Писания, «поста нет».
И рядом — написанное в этот день 1825 года в Михайловском-Арапове послание Пушкина — Козлову («По получении от него „Чернеца”»). В сноске — короткое объяснение, кто таков Иван Иванович Козлов и что-де ослеп он в 1821 году. «…О милый брат, какие звуки! / В слезах восторга внемлю им: / Небесным пением своим / Он усыпил земные муки. / Тебе он создал новый мир: / Ты в нем и видишь, и летаешь, / И вновь живешь, и обнимаешь / Разбитый юности кумир. // А я, коль стих единый мой / Тебе мгновенье дал отрады, / Я не хочу другой награды — / Недаром темною стезей / Я проходил пустыню мира; / О нет! недаром жизнь и лира / Мне были вверены судьбой!»
Н е л л и М о р о з о в а. Мое пристрастие к Диккенсу. Семейная хроника. XX век. М., «Новый хронограф», 2011, 352 стр. («От первого лица: история России в воспоминаниях, дневниках, письмах»).
Я знаю, что во многих семьях хранится первое издание этой хроники с портретом Диккенса — гусиное перо в руке — на обложке. Больше в том издании 1990 года никаких изображений не было, бумага была желтоватой, цена — рубль, тираж — пятьдесят тысяч. Она и по сей день у меня на полке — рядом с любимыми «Басманной больницей» Георгия Федорова и «Воробьем на снегу» Сильвы Дарел.
Книга Нелли Александровны Морозовой служила хорошим противоядием от уныния в те самые «девяностые» и ныне — исправленная и дополненная — тоже вышла в самое то время. Теперь обложка — твердая, на ней — персонаж из «Пиквикского клуба», тираж уменьшился ровно в пятьдесят раз, а внутри — множество фотографий и факсимиле тюремной переписки родителей 1936 — 1937 годов, вплоть до последней записки отца — на мамином послании из дома — за два дня до расстрела.
Помню, как Лев Эммануилович Разгон сказал мне об этой хронике: «Эта книга — наш патент на благородство».
Читается она без отрыва. Ни Диккенсу, ни Шекспиру и в страшном сне не смогли бы присниться смертельно-авантюрные истории дядьев Нелли — Вали и Лёки, сначала разработавших план убийства тирана на Красной площади, а потом (из-за неудачи с оптической винтовкой) преобразовавших этот план в спасение от возможного ареста как «родственников врага народа». Итак, брат Валентин написал из Уфы наркому Ежову, что им надо встретиться, речь идет о драгоценной жизни вождя мирового пролетариата, знаю, мол, откуда на Красной площади могут в него стрелять. В ответ пришла телеграмма с вызовом. И Валентин отправился (в их стиле, ночью!) в местное НКВД за «прогонными». Спектакль заварился на славу — вот вам и лучшее подтверждение точности выражения «по лезвию бритвы». «Промежуточные» начальники терзали и пугали отчаянного авантюриста, но он не сдавался: «Сообщу только Самому». Поразительно, но Валя добрался до всесильного карлика, тот принял его прямо на Лубянке и выслушал, склонясь над картой места . И затем Смельчака торжественно вернули в редакцию местной газеты, откуда он незадолго до того был уволен за тщательно разыгранный «алкоголизм».
…Нелли Морозова написала не просто историю своей семьи, увиденную и вспомянутою то глазами ребенка, то — взрослой женщины. Она рассказала о том, как можно и нужно было жить и даже быть счастливой в совсем неподходящих для жизни и счастья обстоятельствах. В этой книге много страшного, но и дышать после нее — легче.