А еще она оказалась отличным подарком к двухсотлетию того, чье имя включено в ее название, чьи герои всю жизнь зримо и незримо помогали автору оставаться собой и не терять любви к жизни.
А л е к с а н д р Р у б а ш к и н. Заметки на полях жизни. СПб., «Петрополис», 2011, 236 стр.
Вот уже несколько лет подряд в летнем Комарове — в дни памяти Анны Ахматовой — я неизменно встречаю этого пожилого питерского литературоведа, чья неоднократно переиздававшаяся книга «Голос Ленинграда» навсегда остается главным, всеобъемлющим документом, посвященным блокадному радиоэфиру. Я вспоминаю еще одно его произведение — чуть не тридцатилетней давности — зеленый томик «Пристрастия», после прочтения которого я, помню, стал разыскивать сочинения Вячеслава Кондратьева и Виталия Семина, статьи о Федоре Абрамове и Ольге Берггольц…
Теперь Александр Ильич выпустил мемуарную книжку о себе, о своем и старшем поколении, о людях, оставивших след в его судьбе, о предвоенных и военных годах, о Ленинградском Союзе писателей, бог знает о чем. Заметки на полях жизни. В высшей степени чистая, бесхитростная книга, движимая желанием не дать тому, что видел, слышал и помнил, «вечности жерлом пожраться». Он трогательно включил сюда свои разнообразные «стихи на случай» (но и — знаковые, как, например, о так и не поставленном «вместо Александрийского столпа» небоскребе Газпрома) и фотографии из домашнего архива. Запоминается многое, но дольше других мне помнится история о «незнакомстве с Ахматовой». Рубашкин жил неподалеку и видел А. А. почти ежедневно. Он приятельствовал с ее друзьями Гитовичами, но ни разу не попросил их о знакомстве, лишь, проходя мимо знаменитой «будки», почтительно здоровался. Ему возвращали — величественным наклоном головы. Потом Сильва Гитович рассказала Рубашкину, что Ахматова беспокоилась, есть ли у «молодого человека» одеяло, не нужно ли ему что-нибудь.
П а в е л З а й ц е в. Записки пойменного жителя. Рыбинск, «Медиарост», 2011, 208 стр.
Рукопись мологжанина Павла Ивановича Зайцева подготовил к печати рыбинец Юрий Кублановский; в середине 1990-х под одноименным залыгинским названием фрагмент «Записок...» печатался в нашем журнале. Теперь посвящение этому самобытному писателю (неизвестно, понимал ли он всю силу своего изобразительного литературного дара) стоит над стихотворением Ю. К. — того же 1994-го:
Павлу Зайцеву
За поруганной поймой Мологи
надо брать с журавлями — правей.
Но замешкался вдруг по дороге
из варягов домой соловей
и тоскует, забыв о ночлеге
и колдуя, — пока не исчез
над тропинкой из Вологды в греки
полумесяца свежий надрез…
В предисловии [9] Кублановский пишет, что под своим точным названием «Записки…» «будут существовать долго, всегда, в нашей очерковой литературе — силой слова, точностью изображения заставляющие вспомнить о Пришвине и Аксакове».
А тут же вспомнятся и Тургенев, и Арсеньев, и Пржевальский, и Носов, и Казаков.
Чудное дело: человек, влюбленный в то, что учебники для школ именовали «природой родного края», взявшись вдруг любовно описывать ее, превращается в поэта . И выходит, что Пастернак был более чем прав: поэзия лежит под ногами. Нужно только надеть сапоги и выйти в луг, или сесть в лодку, или отправиться с собакой в ночное.
И когда-нибудь купить толстую ученическую тетрадь и пару авторучек.
Павел Зайцев, которого не стало ровно двадцать лет тому назад, не просто описал навсегда ушедшую на дно русскую Атлантиду (большой привет телевизионному фильму прошлого года, снимавшемуся в Угличе и Мышкине), — он создал уникальный историко-живописный эпос, посвященный краю, которого — «благодаря» Рыбинскому водохранилищу — больше нет: и рыба такая больше не водится, и птицы такие не летят, и ремесла местечкового нет, и пчелы эти дикие больше не селятся.
«…Караси Молого-Шекснинской поймы были лишены неприятного болотного запаха, что нередко ощущается в карасях других водоемов. Желтовато-белое, чуть сладковатое на вкус, мясо всегда вновь и вновь манило тех, кто хоть единожды его пробовал. А отсутствие болотного запаха объяснялось просто — ведь озера и болота поймы ежегодно прополаскивались весенними паводковыми водами, в них не создавалось многолетнего застоя и гниения воды… Отменной была поджарка из карасей. Лежит, бывало, на сковороде поджаренный карасище шириной около двух мужицких ладоней, а из его распоротого брюха, как праздничный бант, выглядывает оранжевая крупнозернистая икра, которую не оберешь в пригоршни. Одним тем карасем да его икрой мог до отвала наесться крепкий мужик-пильщик».