Спустя восемь лет появился в общем-то антиамериканский, но очень приличный фильм по рассказу привечаемого тогда в СССР английского писателя Джеймса Олдриджа «Последний дюйм». Не уверен, что сейчас сумеют снять такое классное, пусть и идеологически заказное кино, с такими планами, пейзажами, музыкой, актерской игрой и без клюквы.
Что же, «оттепель» не прошла даром?
Но спустя еще три года классик советской литературы Константин Симонов пишет пьесу «Четвертый», которую ставят (недолго) лучшие театры, и в ней процент заказного антиамериканизма не такой, правда, как в его же «Русском вопросе», но, увы, все равно зашкаливает.
Читаешь, читаешь советскую историю от Иосифа I и не перестаешь удивляться судьбам людским.
Я хорошо знал, кто такой питерский литературовед Павел Медведев. Знал не по фамилии, а в лицо, и актрису, исполнявшую в кино роли волевых советских женщин — например, жену председателя колхоза в экранизации романа Г. Николаевой «Жатва», но могло ли в голову прийти, что это отец и дочь?
Репрессированный отец, друг Михаила Бахтина, близкий знакомый Пастернака, Белого, Есенина, первый редактор сочинений Блока — красавец в галстуке-бабочке. О последних днях Медведева сохранилось свидетельство Николая Заболоцкого: «П. Н. Медведев не только сам не поддавался унынию, но и пытался по мере сил подбодрить других заключенных, которыми до отказа была набита камера». Павел Николаевич Медведев был расстрелян 17 июля 1938 года. Место захоронения неизвестно.
А дочь играла волевых колхозниц! Правда, порода в лице выдавала не крестьянские корни, но каково все это в целом… Увлекся в последнее время скачиванием старых песен.
Ниже — о специфическом сталинском аспекте, а сначала о том, что находятся еще не ставшие, слава богу, старыми тв-эрнсто-песнями о главном: прелестный «Мишка», за «пошлость» которого Рудакова и Нечаева тотчас расхлестала пресса. Или: многие ли знают сейчас дивные мелодии «Албанского танго» или «Бакинских огней»?
К сожалению, проклятая память достает из детства и непременные дворовые переделки их текстов. Так, вместо «Мишка-Мишка, где твоя улыбка?» стали горланить: «Мишка-Мишка, где твоя сберкнижка?», в «Албанском танго» строки «Гляжу на опустевшую аллею, / И грустно отчего-то, я не знаю…»заменили на «Гляжу на опустевшую аллею, / И грустно отчего-то мне, еврею…». А уж далее были и вовсе непристойности. Вместо «Прости меня, но я не виновата, / Что я любить и ждать тебя устала…»дворовые хулиганы пели: «Прости меня, но я не виновата, / Что для тебя моя великовата…»
Отчего именно такая гадость навсегда застревает в детской памяти? На этот счет замечательное место есть в мемуарах Наталии Ильиной: «Услышанные в детстве от эстрадного куплетиста строки „Ваня с Машей в том подвале время даром не теряли” в памяти моей застряли на всю жизнь, сколько прекрасных стихотворных строк ушло, забыто, а эта чепуха десятки лет засоряет голову».
Если в предвоенной песенно-патриотической вакханалии преобладали две темы — восхваление Сталина и его соратников («Нашей песне печаль незнакома, / Веселее ее не найти. / Этой песней встречаем наркома, / Дорогого наркома пути!»), то во время и особенно после войны величальные Сталину начинают теснейшим образом переплетаться с таковыми же — Москве: «Кто сегодня поет о столице, / Тот о Сталине песню поет».
Авторы — все более или менее известные композиторы, начиная с Прокофьева, Шостаковича и Хачатуряна, и целый табор поэтов, из которых всех перещеголял К. Симонов, каким-то уже заоблачно былинным, без рифм, слогом:
Сталин, слава о нем — словно грома раскат,
Словно стяг над землею колышется.
И так скромен он стал, множим имя его.
Громче слава еще не придумана.
А вот слова якобы народные:
Не вмещает стольких вод ширь Днепра сама,
Сколько есть у Сталина светлого ума!
В небе столько звездочек нету в синеве,
Сколько дум у Сталина в светлой голове!
Рядом с этим откровенным безумием восторга и простецкие вирши Антона Пришельца:
Древний Кремль сверкает позолотой,
Не шелохнут веткой тополя.
В Боровицкие высокие ворота
Выезжает Сталин из Кремля.