А тут еще один из авторов словаря, а именно М. Л. Каленчук в интервью для прессы подлила масла в огонь. Дескать, глаголы на « - ить » тяготеют к переносу ударения, и когда-нибудь словари разрешат говорить «зв о нит» (пока такой вариант дается с пометой «! не рек.», то есть «не рекомендуется»). Ну, тут ревнители родной речи дружно попадали в обморок: «зв о нит» — это гибель русского языка и конец света!
Не конец, а дальнейшее естественное развитие. Просто мы, представители старшего поколения, до воцарения новой нормы можем не дожить — отсюда и наши апокалиптические настроения.
Вообще отношение нашей культурной среды к языку отмечено каким-то патологическим неприятием новизны. Эдакий мизонеизм — есть такой психиатрический термин. Хочется нам русский язык законсервировать, запереть у себя дома и не выпускать на улицу, чтобы не набрался чего-нибудь дурного. Между тем живой процесс обновления языка по своей сути позитивен. Он ценен и эстетически. Высшие свершения художественной словесности — это произведения, динамика которых питается энергией языковых исторических сдвигов. Таковы, например, «Евгений Онегин», «Преступление и наказание», поэма «Двенадцать», платоновский «Чевенгур». Их авторы не были пуристами и не боялись заглянуть в будущее языка.
Впрочем, как ни парадоксально, лингвистическими «охранителями» порой выступают не только убежденные архаисты, но и люди новаторских взглядов. Юрий Тынянов, например, произносил «тэнор» и не мог принять «тенора» с мягким «т»: «Это какой-то кенарь!» — говорил он. Но прошло всего семьдесят лет, и «тэнор» навсегда ушел в прошлое.
А иногда мы и на прошлое неадекватно переносим свои нормативные претензии. Наталья Горленко недавно рассказала в радиопередаче, что Булату Окуджаве не понравился романс на слова Федора Сологуба: «Люби меня ясно, как любит заря, жемч у г рассыпая и смехом горя». Надо, мол, говорить не «жемч у г», а ж е мчуг». Конечно, но у Даля еще допускались оба ударения, а в словаре Д. Н. Ушакова «жемч у г» дан как устарелый вариант. Не виноват «старший символист»!
Сама история произношения слова — эстетически значимый сюжет. Более чем полвека назад прочитал я в словаре Р. И. Аванесова и С. И. Ожегова «Русское литературное произношение и ударение», что правильно говорить не «фольг а », а «ф о льга». Запомнилось. Да еще Дельвиг его рифмой «Ольга — фольга» запал в душу. Но неумолимое время утвердило непоэтичный вариант. Во многих «жестких» словарях (для дикторов и школьников) господствует «фольг а ». В «Большом» (хочется так называть «Большой орфоэпический словарь»и для краткости, и по аналогии с Большим театром) есть и «ф о льга» как « допуст . устарелое ». Тут я испытываю личную радость, хотя, конечно, свою причуду никому не навязываю. Попросишь в магазине «ф о льгу» — просто не поймут, о чем речь. И так со многими словами. Наряду с наивно-потребительским «как правильно?» существует еще историко-культурное «как было и как стало». Слово дорого нам не только само по себе, но и вкупе с его историей, его судьбой.
За новациями «Большого» стоит многолетняя исследовательская работа, ответственный опыт социолингвистических наблюдений. Этой книге я доверяю и новаторскую позицию авторов поддерживаю. С общеэстетической и общекультурной точки зрения.
Авторы словаря отнюдь не идут на поводу у «узуса» (так лингвисты называют общепринятое употребление). Распространенные ошибки остаются ошибками. В данном словаре по-прежнему рекомендуется произносить «компьютер» с твердым «т», а «детектив» как «д[э]т[э]ктив». Не дают авторы спуску и вульгарному произношению «по буквам». Как вы прочитаете ахматовскую строчку «Сжала руки под темной вуалью»? Если первое слово у вас звучит «зжала» — это ошибка. Правильно — «жжала».
Для многих орфоэпия — это прежде всего ударения. А куда более важные сдвиги происходят в произношении согласных. Непросто обстоит дело с двойными буквами и звуками. В новом словаре слово «ванная» разрешено произносить как «ваная», да и «ванна» в беглой речи может стать «ваной».