Нет, пересказывать эту прозу бессмысленно. Пойди, перескажи музыку.
«…Скоро уже небольшая толпа ходила вокруг Корней Ивановича, а сам Корней Иванович двигался то к своему дому, то к Дому творчества писателей. Я шел чуть сбоку, чуть сзади. Лилипуты откипели во мне.
— Ташкент! — громко рассказывал Корней Иванович. — Там в баню рвались, как на концерт Шаляпина. Вставали в очередь за семь часов до открытия... o:p/
— Корней Иванович, — прервал его кто-то, — сегодня мороз. А ведь врачи вам запретили много говорить на морозе. o:p/
— Ну и что? — сказал Чуковский. — Я не вижу здесь врачей. o:p/
— Но все-таки... надо поберечься! o:p/
— Да ведь и рассказать кому-нибудь надо! Ну вас, лучше я дереву расскажу. o:p/
Он остановился и, слегка поклонившись заваленной снегом сосне, густо сказал: o:p/
— Слушай, Дерево! o:p/
Сосна дрогнула. С веток ее посыпался сухой снег. o:p/
Литераторы с палками отсеялись, разошлись, отпрощались. o:p/
Мы с Корней Ивановичем остановились у крыльца его дома. Здесь, на деревянных столбах, наросли пуховые шапки снега». o:p/
o:p /o:p
«Заразить Ковалем» — взрослого ли, ребенка, — можно только одним способом, так, собственно, все умные люди и делают: подарить книжку. Ну, или почитать с ним вместе, сев рядом.
Ну, конечно, он — детский писатель. Одни только «Полынные сказки», «Недопесок» да «Вася Куролесов» чего стоят (кто-то очень точно заметил, что приключения Васи Куролесова — первый в русской литературе детектив для детей). o:p/
Но я тут же вспоминаю, что «Недопеска» страстно любил Арсений Александрович Тарковский, решительно считал эту повесть о сбежавшем со зверофермы песце — гениальной русской прозой. Да и не он один, многие «взрослые» писатели еще в старинные времена, когда Коваль был молодым, понимали, что перед ними нечто невероятное. Юрий Домбровский безуспешно попытался пристроить его рассказ в «Новый мир», например. o:p/
А недавно мой друг, писатель Дмитрий Шеваров, узнав, что я никак не могу отыскать в своей перепутанной библиотеке последнюю прижизненную книгу Юрия Иосифовича «Опасайтесь лысых и усатых», подарил мне этот драгоценный экземпляр, успокоив, что у него есть еще. Он привез ее на вечер памяти Коваля в ЦДЛ <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> и сказал, что сделал в ней для меня какую-то запись. Эту запись я обнаружил уже дома — на предпоследней странице, над выходными данными: «Куплена сия книга осенью 1994 г. в Доме книги на Арбате. Передо мной Б. А. Ахмадулина взяла 4 книжки. Я подумал и взял 3. Одна из них — вот!». o:p/
Дети постепенно вырастают и становятся, если повезет, читателями «Самой легкой лодки в мире», «Ауа» и «Суера-выера». o:p/
Да никакой он не «детский», а «всехний», всеобщий. Скажите еще, что чеховская «Каштанка» — рассказ для детей. o:p/
Между прочим, тем, кто желает как следует разобраться в Ковале, может помочь и замечательная «Ковалиная книга» <![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> — толстый сборник воспоминаний о нем, выпущенный недавно очередным изданием. Там приоткрываются разные тайные шкатулки, если читать внимательно.
В моем детстве Коваля не было, если не считать увиденный в первом классе фильм «Недопесок Наполеон III» режиссера Эдуарда Бочарова. Дошкольника Лешу Серпокрылова в той кинокартине гениально сыграл пятилетний Максим Сидоров, который ныне трудится на ниве менеджмента. o:p/
Помню еще, что где-то в средних классах мне довелось смотреть «Марку страны Гонделупы» Юлия Файта по повести Софьи Могилевской, — где звучали ковалиные песни, и сам он вместе с Ией Савиной пел свой романс «Осенний вечер» (но я не понимал, что это — Коваль): o:p/
o:p /o:p
А где-то далеко шумит весенний ветер, o:p/
Кружится в темноте опавшая листва, o:p/
И снова мы вдвоем и с нами долгий вечер, o:p/
Вечерний разговор, вечерние слова… o:p/
o:p /o:p
Я узнал его прозу в конце восьмидесятых, когда в старой библиотечке «Огонька» вышла книжка под названием «Когда-то я скотину пас» с бородатым, крупноглазым Ковалем на обложке. Помню, как в редакции «Комсомольской правды» одна из сотрудниц (ныне главный редактор дорогого, крупного журнала), с которой мы очень дружили, просто взяла и прочитала мне вслух отрывок из знаменитой «Картофельной собаки»:
«Стояли теплые ночи, и я приноровился спать на траве, в мешке. Не в спальном мешке, а в обычном, из-под картошки. Он был сшит из прочного ноздреватого холста для самой, наверно, лучшей картошки сорта „лорх”. Почему-то на мешке написано было „Пичугин”. Мешок я, конечно, выстирал, прежде чем в нем спать, но надпись отстирать не удалось. o:p/