И вот я спал однажды под елками в мешке „Пичугин”. o:p/
Уже наступило утро, солнце поднялось над садами и дачами, а я не просыпался, и снился мне нелепый сон. Будто какой-то парикмахер намыливает мои щеки, чтоб побрить. Дело свое парикмахер делал слишком упорно, поэтому я и открыл глаза. o:p/
Страшного увидел я „парикмахера”. o:p/
Надо мной висела черная и лохматая собачья рожа с желтыми глазами и разинутой пастью, в которой видны были сахарные клыки. Высунув язык, пес этот облизывал мое лицо. o:p/
Я закричал, вскочил было на ноги, но тут же упал, запутавшись в мешке, а на меня прыгал „парикмахер” и ласково бил в грудь чугунными лапами. o:p/
— Это тебе подарок! — кричал откуда-то сбоку Аким Ильич. — Тузик звать! o:p/
Никогда я так не плевался, как в то утро, и никогда не умывался так яростно. И пока я умывался, подарок — Тузик — наскакивал на меня и выбил в конце концов мыло из рук. Он так радовался встрече, как будто мы и прежде были знакомы. o:p/
— Посмотри-ка, — сказал Аким Ильич и таинственно, как фокусник, достал из кармана сырую картофелину. o:p/
Он подбросил картофелину, а Тузик ловко поймал ее на лету и слопал прямо в кожуре. Крахмальный картофельный сок струился по его кавалерийским усам. o:p/
Тузик был велик и черен. Усат, броваст, бородат. В этих зарослях горели два желтых неугасимых глаза и зияла вечно разинутая мокрая, клыкастая пасть. o:p/
Наводить ужас на людей — вот было главное его занятие». o:p/
После этого чтения я, конечно же, на всю жизнь «заразился» Ковалем, принялся понемногу добывать его книги, и начал мечтать о том, чтобы повидать полюбившегося писателя воочию. o:p/
Такое свидание случилось, и оно было грустным. Я тогда не мог знать — и никто не мог знать, — что до его ухода из жизни оставалось совсем немного. o:p/
Немного оставалось, как говорится, и до вечности. o:p/
В ЦДЛ открылась его выставка (Коваль придумал собственный способ изготовления эмалей; о нем как о художнике следовало бы говорить особо), и меня взяли туда, сказав, что, возможно, удастся увидеть и самого автора. o:p/
Я пригласил с собою фантастического фотографа Николая Михаловского, у которого в фамилии отсутствовало «и» краткое, а в облике и невероятном голосе присутствовало что-то чеховское (Коля был и остается высоким, худым человеком из девяностых годов позапрошлого века). o:p/
Юрий Коваль сидел неподалеку от своих работ, он был грузен, грустен, немногословен. «Можно мы вас поснимаем?» — спросил Коля. «Снимайте эмали», — улыбнулся Коваль, приподняв руку, которая, как я заметил, дрожала (он мягко придерживал ее под локоть другой рукой). «Вот же — эмали». o:p/
Коля деликатно защелкал своим дорогим аппаратом, а я отошел чуть назад, поглядывая одним глазом на капитана «Самой легкой лодки в мире» и хозяина «Картофельной собаки». Он о чем-то тихо переговаривался с тем, кто нас привел. o:p/
Мы посмотрели выставку, поклонились мастеру и ушли. Скоро я узнал, что он умер. o:p/
В те дни фотохудожник Коля подарил мне пачку портретов Коваля, и я их бережно храню, тем более, что Колина мастерская сгорела дотла со всеми негативами. o:p/
А «Картофельную собаку» только что выпустил — отдельным изданием — «Самокат», с рисунками Тани Кузнецовой (которые, как я вижу по отзывам на сайте «Лабиринт», — вызвали нешуточные споры). o:p/
o:p /o:p
…Недавно я перечитал «Недопеска» с карандашом в руках, — хотел, что называется, поймать «птицу» ковалиного стилистического волшебства за хвост. Много наставил своих собственных корявых птичек на полях, наподчеркивал то прямой, то — волнистой, часто бросал карандаш, закатываясь от смеха, непрерывно беспокоил домашних, требуя слушать мое «художественное» чтение наиболее невероятных по музыке, живописи и потаенному смыслу — ковалиных пассажей. А вечером вышел на свою подмосковную улицу — пройтись, и спугнул с дороги ворону. Хрипло каркая, она тяжело поднялась в воздух, выронив перо, которое, вращаясь, прямо как семечко клена, медленно опустилось к моим ногам. Вот начитаешься Коваля, — подумал я, как все начинает видеться по-другому, как будто смотришь на мир из двух углов, своего и новообретенного. o:p/
o:p /o:p
Летом позапрошлого года журнал «Библиотека в школе» издательского дома «Первое сентября» — выпустил специальный номер, посвященный Юрию Ковалю. Там перепечатали и его статью из приснопамятного журнала «Детская литература», аж за 1985 год. o:p/