«Не бывает универсальной поэтики, данной на все времена. Иначе — дальнейшее движение в поэзии невозможно. Получится, что Маяковский и Мандельштам, например, только зачем-то исковеркали чистейший русский язык. Но это не так. По мне — Пушкин язык упростил, срезал верхний план. Взял орех предшествующей русской поэзии, очистил его от скорлупы, достал ядро и всех им накормил. В начале XIX века остро стояла проблема потребления поэзии отечественной публикой. Салонные дамы думали на французском, и необходимо было заставить их обратиться к языку родных осин. Пушкин и поэты его круга успешно справились с этой задачей. При этом выяснилось, что на этом языке с Богом разговаривать невозможно, зато с девушками — вполне». o:p/
o:p /o:p
Валерия Пустовая. Cледователь устал. В романе «Красный свет» Максим Кантор обещает крах проворовавшейся цивилизации неравенства. — «Российская газета» (Федеральный выпуск), 2013, № 92, 26 апреля < http://www.rg.ru >. o:p/
«В ответ на „минимум”, выписанный из прошедшего века в светскую конвенцию: „революция — зло, Сталин — тиран, социализм — тупик”, Кантор выдвигает свой ряд соответствий: открытое общество состоит из закрытых корпораций, либералы блюдут жесткие договоренности, цивилизация нуждается в варварах, демократия кончается войной. Ценности Европы на практике оборачиваются своей противоположностью, а потому значат не больше, чем светская условность, помогающая договориться при сделке». o:p/
«„Красный свет” — тоталитарно написанный роман, в котором оппонентам автора не дадут оправдаться». o:p/
o:p /o:p
«Пушкин, Тютчев и Хармс никаких национальных премий не получали». Анна Голубева. — « Colta.ru », 2013, 22 апреля < http://www.colta.ru >. o:p/
Сайт « Colta.ru » обратился с вопросами о национальной премии «Поэт» к Александру Архангельскому, Дмитрию Быкову, Андрею Василевскому, Дмитрию Волчеку, Александру Гаврилову, Олегу Лекманову, Александру Скидану и Алексею Цветкову. o:p/
Среди прочего Алексей Цветков сделал заявление: «Я, конечно, должен с порога объявить об обстоятельствах, которые могут повлиять на мою объективность: я сам (по крайней мере, чисто теоретически) принадлежу к возможным претендентам на эту премию, хотя никакой серьезной угрозы ее получить не ощущаю. Как бы то ни было, во избежание конфликта интересов хочу воспользоваться случаем и обратиться к жюри с просьбой исключить меня навсегда из числа кандидатов. Потому что, если вдруг произойдет невероятное и эту премию мне все же дадут, я постараюсь отказаться от нее с максимальной публичностью и скандалом». o:p/
o:p /o:p
А. И. Разувалова. Писатели-«деревенщики» в поисках оппонента: эстетика конфронтации и этика солидарности. — «Новое литературное обозрение», 2013, № 119. o:p/
«Удивительно, как часто писатели-„деревенщики”, уже добившиеся признания и больших тиражей своих книг, награжденные премиями и почетными званиями, рассказывая о себе, возвращались к давней и болезненной ситуации „вхождения в культуру”. <...> Постоянное обращение писателей-„деревенщиков” к ситуациям обучения/учебы, (не)соответствия нормам нового культурного круга могут говорить о своего рода неизжитом неврозе, связанном с подобными ситуациями и имеющем социальное происхождение». o:p/
«Приехавшими из провинции и жаждущими реализовать свои амбиции „новичками” высокий процент в поле культуры представителей элитарных групп расценивался как узурпация последними институциональных возможностей для самореализации творческой личности. Желание элиты контролировать пространство культуры возмущало выходцев из народа, однако элементом их габитуса было сомнение в том, что они имеют право „заниматься искусством”. „И я, подобно Шукшину, — писал Белов, воспроизводя логику ‘подчиненного‘ и взгляд на себя как на ‘выскочку‘, — выпрыгнул на другую территорию, предназначенную избранным”. Сам же Шукшин, вероятно, пережил мощный диссонанс между рано возникшей и устойчивой творческой мотивацией и ощущением „незаконности” своего присутствия в творческой сфере, обусловленным сознанием своего несоответствия признанному идеалу „человека культуры”. Незадолго до смерти, в 1974 году, свое нежелание в очередной раз давать интервью он объяснил дискомфортом, который был вызван необходимостью играть роль публичного человека — режиссера и писателя: „Ничего страшного, если я промолчу лишний раз. <...> Представьте себе, такая глупая, в общем, штука, но все кажется, что должны мне отказывать в этом деле — в праве на искусство”. Напротив, „аборигенам”, считавшим себя легитимными держателями культурного капитала, наличие новых претендентов на этот капитал казалось едва ли не эксцессом». o:p/