«<...>„Ловушка для Адама” — наиболее таинственное произведение русской литературы второй половины ХХ века, поскольку эта повесть принадлежит к уникальному опыту „художественной проповеди” Священного Писания и христианства как единственной философии, противостоящей философии социализма и либерализма. Сами жизнь и судьба Леонида Бородина обусловили особую новизну и принципиально не фарисейскую природу этой „проповеди”». o:p/
«До повестей „Год чуда и печали” и „Ловушка для Адама” русское искусство слова не знало такого осмысления мира видимого и невидимого, „ненашего измерения”, в восточно-христианской традиции понимания сущности этих миров, именно в такой мере осознанной и воспринятой автором этих повестей». o:p/
О прозе Леонида Бородина см. также статью Григория Аросева «Свобода как догма» («Новый мир», 2012, № 4). o:p/
o:p /o:p
Михаил Эпштейн. Отцовство. Фрагменты из книги. — «Октябрь», 2013, № 4. o:p/
«Эта книга — о начале жизни, о первых двадцати месяцах: с момента, когда отец впервые слышит биение новой жизни в животе матери, и до момента, когда подросшая дочь начинает ходить и говорить и родители решают завести второго ребенка. За это время совершается таинство становления бытия из небытия — со многими приключениями, любовными коллизиями и трагедией взросления, вины и отчуждения». o:p/
«Авторы, пишущие о детстве, обычно обходят стороной или торопливо минуют самое его начало, как не выраженное в языке и не закрепленное в памяти ребенка. (Из всей русской литературы, кажется, только Сергей Аксаков и Иван Бунин оставили несколько драгоценных страниц.) Однако таинственность младенчества не прячет, не ограждает себя, напротив, хочет раскрыться, для чего и приходит в этот мир, нуждаясь лишь во встречном движении нашего слова. Именно потому, что младенец не умеет говорить, вся ответственность за открытие смысла в его молчании ложится на близких (а когда он начинает говорить, эта книга завершается)». o:p/
o:p /o:p
Дмитрий Юрьев. Заложник времени. — «Известия», 2013, на сайте газеты — 5 апреля < http://izvestia.ru >. o:p/
«<...> вынужден повториться (впервые написал об этом после предыдущей серии тетралогии про космонавтов, халдеев и вампиров, в 2006 году) — абзац, посвященный Пелевину в энциклопедии будущих времен, абсолютно предсказуем: „выдающийся русский писатель-сатирик конца XX — начала XXI века”». o:p/
«Выдавая себя за постмодерниста, коммерческого писателя, буддостроителя и пустоискателя, Пелевин исподтишка продолжает (не будем спорить о масштабе) очень старую и очень внятную литературную миссию — миссию Свифта и Салтыкова-Щедрина. Пелевин — в своих главных проявлениях — это математическая точность припечатывающих формулировок, способность к мизантропической отстраненности такого накала, что злободневщина поднимается до уровня абстрактных алгебраических выражений, сохраняющих внятность и применимость на протяжении веков (хотя и выводились они на почве самой грубой и примитивной реальности). Остроконечникам, тупоконечникам и йеху — 300 лет, „съеденному чижику”, „органчику” и Угрюм-Бурчееву — примерно 150, и есть основания предполагать, что „демократия” (происходящая от „демоверсии”), „легенда для нашего бренда”, нефтеносная черная корова, Великая Мишъ и Occupy Pussy вполне способны пережить на десятки лет и выйти далеко за национальные границы ареала проживания породивших их тори, вигов, градоначальников и начальников пиара, гламура, дискурса и протеста». o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
Составитель Андрей Василевский o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
o:p /o:p
o:p /o:p
«Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Иностранная литература», «Наш современник», «Октябрь», «Фома» o:p/
o:p /o:p
Василий Бетаки. Стихи. Вступительная заметка Александра Кушнера. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2013, № 5 <http://magazines.russ.ru/zvezda>. o:p/
Публикация памяти ушедшего недавно поэта. o:p/
«Василий Бетаки не застрял в шестидесятых годах, как многие его сверстники, нет, он менялся — и менялся к лучшему, то есть от несколько расшатанного, экспансивного, иногда слишком громкоголосого, театрализованного стиха (учился в Литинституте в семинаре Павла Антокольского), рассчитанного на большую, молодежную аудиторию, переходил — и перешел! — к сдержанной, тихой, ответственной поэтической речи, обращенной к единственному, то есть непредставимому, „провиденциальному”, как говорил Мандельштам, собеседнику. <…> Да, Киплинг, Дилан Томас, Роберт Фрост, Томас Элиот, Шарль Бодлер, Жорж Брассенс, Луи Арагон и т. д., да, Василий был прекрасным переводчиком, но русская просодия, „родная колыбель” оказалась в конце концов самой дорогой, необходимой и чудотворной для него» (из вступления). o:p/