спрятать под подушку o:p/
и никогда o:p/
никому не показывать. o:p/
o:p /o:p
До конца жизни o:p/
не позабыть o:p/
леденящее чувство страха, o:p/
липкий пот вдоль позвоночника, o:p/
тяжёлую, o:p/
как бремя роженицы, o:p/
раскалённую книгу o:p/
за брючным ремнём, o:p/
в самом низу живота. o:p/
o:p /o:p
Всё вышло o:p/
с точностью до наоборот: o:p/
обретённое сокровище o:p/
только прибавило боли o:p/
и глухой o:p/
неотвязной тоски. o:p/
Вечерами o:p/
всё чаще и чаще o:p/
в дом стали являться o:p/
старые убогие чухонки. o:p/
Они до сих пор вяжут o:p/
в тёмном углу o:p/
свои бесконечные петли, o:p/
хотя на полках o:p/
стоят совсем другие, o:p/
купленные мною o:p/
книги o:p/
господина в строгом сюртуке. o:p/
o:p /o:p
— А где та, ворованная? — o:p/
спросите вы. o:p/
— Во мне, — отвечу я, — o:p/
а теперь o:p/
и в каждом из вас… o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
* * o:p/
* o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
С каждым моим приездом o:p/
к чете знакомых старичков o:p/
количество «напоминалок» o:p/
на дверце холодильника o:p/
все увеличивается: o:p/
«Не забудь выключить плиту». o:p/
«Достань курицу из морозильника». o:p/
«Прими лекарства!» o:p/
o:p /o:p
В последний раз o:p/
я еще в прихожей o:p/
чувствую запах o:p/
чужой верхней одежды, o:p/
воска и формалина. o:p/
o:p /o:p
В самом низу o:p/
альбомного листа o:p/
большими неровными буквами o:p/
написано: o:p/
«Не плачь, Сёма. o:p/
Представь, o:p/
что я вышла в булочную». o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
* * o:p/
* o:p/
o:p /o:p
Мало того, o:p/
что в собственной стране o:p/
и поём, o:p/
и говорим, o:p/
и пишем o:p/
на скверном o:p/
чужеземном языке, o:p/
так теперь еще o:p/
и восхищаться стали o:p/
не по-русски — o:p/
вау! — o:p/
любой o:p/
несусветной глупостью. o:p/
o:p /o:p
А русский мужик o:p/
построит, o:p/
бывало, o:p/
голыми руками o:p/
собор белокаменный o:p/
или другое какое o:p/
диво дивное, o:p/
почешет удивленно o:p/
лохматую головушку: o:p/
«Лепота-а-а!», o:p/
да и сиганет o:p/
с колокольни o:p/
на самодельных крыльях. o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
* * o:p/
* o:p/
o:p /o:p
У каждого дерева o:p/
тоже есть своя судьба, o:p/
свое предназначение. o:p/
o:p /o:p
Одно o:p/
согревает усталого путника, o:p/
весело потрескивая o:p/
в полуночном костре, o:p/
другое o:p/
украшает своей смертью o:p/
новогодний праздник, o:p/
третьему o:p/
суждено стать грот-мачтой, o:p/
несущей паруса o:p/
флагманского корабля… o:p/
o:p /o:p
Из этого o:p/
вытесали грубый крест o:p/
и подняли над Голгофой. o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
* * o:p/
* o:p/
o:p /o:p
Раньше o:p/
по телеграфным столбам o:p/
можно было выйти к людям, o:p/
теперь — o:p/
к мёртвым деревням. o:p/
Аполлон
Давыдов Георгий Андреевич родился в 1968 году в Москве. Прозаик. Преподает в Институте журналистики и литературного творчества. Автор циклов радиопередач, посвященных Москве, живописи, архитектуре, религиозной философии. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя». Живет в Москве. o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
o:p /o:p
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ o:p/
o:p /o:p
1 o:p/
o:p /o:p
Теперь, когда имя Ванечки Аполлонова известно всем, а его единственная повесть «Полет на бесе в Ерусалим» переиздается регулярно, — недурственно было бы обратиться к его жизнеописанию. Прибавьте, что «Полет на бесе» вошел в круг обязательного чтения. Во всяком случае, для тех, кто не желает прослыть невеждой. И уж точно знаток подхватит на полуслове цитату из Ванечки про рецепт «Вина шомпаньского» или «Настоя антисифилитического», а девушка, романтическая девушка, цитату про сам полет: o:p/
«Вот, дорогой читатель, ударим пятками в бока черной животинки, зажмем ему хрюкалку, выдернем линялый хвост из двери, где он застрял, и без пачпорта, без гроша — вжиу! — взлетим! Так высоко, что уши ваши обмерзнут. Легкие — в снегу захрустят. Чёрт — хитрый, хитрющий, — и не пошлешь его к чёрту. Так что крепко держите его морду (чуть пахнет), прижмите ноги к постящемуся тулову (ну пахнет), вложите пятками в пах (ну мочевиной), чтоб летел баллистической ракетой — вжиу! — и еще в пах! o:p/