С ним случались истории. Как-то сцапали в вытрезвитель. Марусе пришлось назваться женой. Ванечку зарегистрировали на фамилию... Утина. Я не знаю (это скрывалось), но, похоже, у Утина были неприятности по службе. o:p/
Маруся знала: она будет любоваться Ванечкой весь вечер (все-таки приедались бульвары, и они придумывали сваливаться в гости), любоваться словечками, улыбкой, пари, застольной пикировкой, памятью брокгауз-ефронской, — но потом придется волочь на такси. Все терпела, хотя Вадик долго уверял, что Маруся обиделась на выходку Ванечки в гостях, где была модная тогда певица Анна Вержбловская («Ванечке всегда нравились сисястые еврейки», — шипела Сашка-на-сносях). Я был там и ничего не припомню, кроме шутливых стишков, обращенных Ванечкой к Вержбловской (та ликовала): o:p/
o:p /o:p
Обворожительна, пусть даже o:p/
В весьма затянутом корсаже. o:p/
o:p /o:p
Вадик утверждает, что Аполлонов пытался Вержбловскую прилюдно обнажить. Мерси, что не изнасиловать. Маруся убежала. Вроде бы после того случая перестали встречаться. Своего осточертелого Утина она попросила официально позвонить Аполлонову и поставить перед фактом: больше не будет с ним видеться никогда. Через месяц Ванечка снова женился (на Асе). Считается, назло Розен. А потом — заболел. Тоже — назло? Но она первая прилетела к нему. Она меняла тазы, куда он сплевывал зеленую слизь. o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
11 o:p/
o:p /o:p
Ему нравилось, как она кладет руки в карманы жакета. Жест учительницы. А крутить романы с учительницей — плод запретный. « Почегу?» — начинала смеяться Маруся. Нравилось, что волосы у нее выгорают летом — на кольцах прядок, если расправлять их на ладони, засветится рыжинка. А ее манера сказать шалость (да, сдержанная Маруся была способна) с нарочито скромным выражением? «Тебе не по душе переводы Зины Лельчук?» — спрашивал Ванечка. «Ну... — отвечала Маруся, листая книгу, — у нее... в переводах... пойми, это не предвзятость... не придирчивость... но у нее такие... ну, в точности... (и дальше быстроговоркой) обширные ягодицы, как в жизни !» Утин был на другом конце стола с лицом цвета щавеля, который лежал перед ним. Он не узнавал Марусю. Он изумлялся. o:p/
Аполлонову нравилось, что она любит клубнику, — и он привозил ей красно-мокрый газетный фунтик. Кажется, обиделся, когда спросила: «Это уже компот?». Еще нравилась походка. Сашка-на-сносях объясняла счастливую походку Маруси особой обувью — Утин (жалила она) половину жалования угрохал на туфельки. Из кожи анаконды! Разумеется, сказки. Но в любом случае синим чулком Мария Александровна Розен не была никогда. «Поэтессы, видите ли, — объяснял всем Ванечка, — страдают, как представительницы умственной сферы, разными телесными недомоганиями, но не та, что перед вами...» И он норовил, привзяв Марусю за бедра, крутануть как манекен. Подобные тирады произносились, конечно, в отсутствии Утина. o:p/
Впрочем, ее теннис Ванечку раздражал. Умащенные девицы на корте с гадливостью смотрели на Ванечку, а он фыркал папироской в их сторону. Как же, спросите, он покорял сердца? «Сердца, не степлеры! Ха-ха, — говорил Ванечка, щурясь на белых гузоверток: — Они еще выстроятся за автографом...». o:p/
Выстроились бы, если бы не начавшее тлеть его горло. Но разве мы (всегда так говорят) могли представить роковую болезнь и кончину? И кого — Ванечки! С весельем, с хохотцом, с бормотухой в потаенном кармане, с анекдотишкой — который плел легко на ваших глазах: «Да, касатики, для того только и живу я на свете белом, чтобы вам дышалось веселее, чтобы звезды балякали перед вашим взором даже в рыбный день...». o:p/
А вот Маруся поняла, что болезнь кралась за ним. Она ушла бы к нему окончательно, но чтобы потом сдать в клинику? Класть под промывание? o:p/
А он — высмеивал вульгарных пьяниц. И кричал, что для него это — горючее для полетов. У них там (он махал рукой) — левитация, а у нас — парения. Ну? Разве вы не парите еще? Крылышки-то почистите... o:p/
Еще у него была теория, что, отдавшись одной страсти, он избичует из себя все прочие. Действительно: он был стерилен к привычным искусам земли. Успех? Ха-ха. Зависть? Ха-ха. Деньги? Ха-ха. Слава? Ха-ха. Комфорт? Ха-ха. Что еще тревожит мужчину? От недостатка внимания женского Ванечка точно не страдал. Мнение других писателей о себе? «Они безнадежно отстали от сверкающих копытец моего беса». И сюда же (из дневников): «Русская литература склонна к анемии. Вместо того, чтобы сверкать, е-к-л-м-н, загорелыми икрами, она печально покашливает, бледнеет и даже вянет. Вот почему ее следует шлепать, следует взбадривать. Вот почему появился на свет я — Ванечка». «Меня, касатики, будут читать и после смерти. Прочие — шушера...» o:p/