Зато в роли пони бес смог навалиться на дыни. «Что едва, — подмечает автор, — не привело к печальным, ах, печальным следствиям над синими просторами морей... И на этих возвышенных страницах появились бы желтые кучки — бесяшки, которые с липким квяком соскальзывали с хвоста вниз. Кто сказал, что бесы не страдают расстройством? В том числе — нервов». o:p/
В Белгороде бес и Ванечка соображают на троих с «мужичком без имени», близ Запорожья — с контуженным милиционером Витей (глаза на переносице, нос — стоптанная туфля, южнорусское гэканье гуторит на этих страницах). o:p/
Дальше Джанкой: истомленные татарки жгут глазами из-под платков. Но бесу это, знаете ли, по барабану. Он отлеживается в теньке — у него аллергия на пыль и пыльцу; Ванечка, перемигиваясь с татарочками, булькает нарзаном. o:p/
Над Константинополем загудят мотороллером наши путешественники — вжиу-вжах! вжах! — вероятно, бес опасается, что крестовый поход Аполлонова уклонится от главного маршрута? А вдруг Аполлонов начнет священную войну? o:p/
«..Разве мы...............................................................................................................................................................не мечтаем об освобождении Цареграда?! ...............................птыть!» o:p/
В тот год, когда Ванечка создал «Полет на бесе в Ерусалим», у него в Курочках — надрывались скворцы. Ванечка распихивал нас по плетеным креслам, гамаку, поленнице — что-то вроде зеленого театра — и, подняв палец, требовал тишины — мы глотали трели, коленца, чиканья, обмиранья на верхней ноте — что выделывает скворец. (Кстати, грязного цвета пичуга.) Ванечка научил слышать в пении следы звуков, которые скворец запомнил и повторил. Кваканье лягушек у Нила. Стук цепи в порту Александрии. Выкрики чаек. Щелк кнута. Мычание буйволов. Даже любовный шепот черной девицы. И звон браслетов, обнимающих щиколотки. Тарахтение драндулета. «Вы видите, — горел Ванечка, — как араб-красавец седлает угнанный мерседес?» o:p/
Мы не поняли другой обмолвки. Если скворец долетает до Египта, разве до Святой земли трудно долететь? Откуда мы знали, что он говорит о себе? o:p/
o:p /o:p
4 o:p/
o:p /o:p
То был вообще великий год. Ванечка, хотя и породил теорию о счастливой дюжине дней, породил и противоположную: вся жизнь — счастливая. Жизнь — золотой день, пока не заходит солнце. o:p/
Это не значит, что смерть для него — темное молчание. А вера в воскресение? Он умел ошарашить молодых несмышленышей сначала словами о быстролетности жизни: «Не успеете моргонуть глазиками, а вам продудит тридцать, сорок и — страшно молвить! — пятьдесят! А потом годы поскачут, будет вам девяносто, приедете ко мне в Курочки на инвалидной каталке со стеклянным крантиком, ввинченным в причинное, извиняюсь, место, и прошамкаете вставными зубами: ёКак же все кончилось быстро так?..” Только я по-прежнему буду молодой красавец, потому что возраста у меня нет!». o:p/
Он мог нагнать тоску-тощищу: делались у всех лица зеленые, — но тут же и говорил, что мы — да! да! — воскреснем: «Все вы, касатики, воскреснете, только купите крестик на шею. Вам, что ли, денег дать?» o:p/
Было жаль ему красоты — если она изгниет без следа. Вот почему — в мятом пиджачишке, с водянистыми глазами, с побежавшей щетиной и почему-то щеткой зубной, торчавшей из нагрудного кармана, — он был лучезарным Аполлоном. «Он — единственный, — сказала Маруся уже после его смерти, — кто воспел лилии палестинские в наш удушливый, бензиновый век». Разве могла она забыть его песни? «Ах, я знаю, дурочки, почему вы воскреснете, — он смотрел на романтических девушек у своих ног — а они и вовсе ели его глазами, — вы, любимые мои дурочки, воскреснете, потому что Господу жалко вашей красы и вашей косы. И разве аромат их, — он рассыпал в руках косы Глаши-толстухи (а Сашка-на-сносях заерзала, заревновала), — можно забыть? А еще воскреснете потому, мои дурочки, что у Господа нашего чувство юмора удивительное — и ему захочется снова услышать: — Ну, Галка, как у меня ножки? Постройнели? Знаешь почему? Потому что Миша обещал этим летом отвезти в Пицунду! Держать форму надо. Если бы не Миша, навернула б кастрюлю макарон! А ты, Ирунчик, навернула бы?» o:p/
В тот год — год «Полета в Ерусалим» — он встал на крыло, как позднее говорил Сильвестр Божественный. Он нашел полную силу. Мы, его свита, давно смотрели ему в рот. Но как эффектно он скрещивал шпаги с вновь прибившимися к нашему столу (вернее, застолью). o:p/