— Бабы голые, — вешал лапшу Ромушка, — на бе’егу Клязьмы к ве’ху голыми же заго’ают. Гово’ят — для здо’овья полезнее. Го’моны вы’абатываются интенсивнее — фотосинтезу не п’епятствуют. Мы, гово’ят, как бе’езки весенней по’ою. o:p/
И туда Ванечка вмиг слетал: удостовериться, что дружончик подвирает. Лишь бретельки чуть приспустили — вот как на самом деле... o:p/
Да, мы ревновали, что только Марусе он разрешал восходить на свой коврик (нет, лодочки сняв). Он шептал ей едва ли не в золотую шею: «Что там видишь, красавица северных стран? Город со свечками поднимается за холмами? Верблюды хрипят, тянут морды, знают, что воду хрустальную станут глотать? Или видишь камни сорока веков? Молчаливых греков из братства Гроба Господня? Смотришь сквозь окошечко святой Елены? Ты сдружилась с абиссинцами, монастырь которых на крыше? Ты пьяна наконец от того, что пьяный ладан поет? Стучат барабаны коптов...». Он сжимал ее руку, так что жемчужинки пальцев белели, я больше не помню у нее таких далеких глаз... При нас, конечно, он не шептал, что южное солнце (он видел это по Коктебелю) вплетает ей в волосы золотые нити, а дома — они цвета лесных озер. Он не говорил ей, что скулы — холмы Синая, а синь под глазами — не от ночного корпенья над переводами (он высмеял ее за слова «я напереводила на двести рублей»), а из-за отраженья барвинков, ее ключицы — колокольца прирученной серны — чтобы петь ее приснобожественный образ, он попросит пустынных воронов (по пять кило веса) ходить у ее ног с важным видом, с важным носом, а райских пичуг с хвостами из радуги кружить, кружить — Марусечка! — у твоего нимба... o:p/
«Мне не трудно такое — я знаю язык птиц и зверей...» o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
5 o:p/
o:p /o:p
Почему-то забывают, что карту Полета и карту кладов Палестины (обе, разумеется, со слов Ванечки) рисовала Маруся Розен. Ее таланты рисовальщицы для всей нашей компании явились чудом. Особенно хороша карта кладов. Чего только там нет!.. Туфли царя Соломона, поднимавшие его на любую высоту. Удобный агрегат при строительных работах. При отсутствии-то электричества! Упряжь для Китовраса. В свою очередь, помогавшего Соломону строить храм, — благо силища у Китовраса, как у портового крана, а если для перевозки, как у трейлера, — каменные копыта, мослы, но главное — жилистые бицепсы-крылья. Золотая корона с серебряными листьями царицы Савской и ее же браслеты на щиколотки. Помню, глаза Сашки-на-сносях зажглись, когда прочитала. А у вас, романтические девушки, разве не зажигаются? Тем более там гарнитур полный — еще и подвески с блестками, еще и шарфик воздушный вокруг смуглой шеи и пудра розовая для яблок-щек, платиновая шпилька с камушком — а?! o:p/
Идем дальше. Клад с мазями молодости. Раз мазнула — десять лет скинула. Два мазнула — еще десять. И, добавлю, телесные изъяны тоже уходят. Вся круглишься, вся наливаешься. «Ах, соками! — кричал Ванечка, — ах, апельсиновыми!» Но, конечно, не забыл автор и мужчин. В частности, есть клад с присыпкой от слабоумия. Женщинам-то явно не требуется. Какой не польстит быть в известном смысле глупенькой?.. Мужчины, впрочем, и так себя умниками считают. Поэтому на карте примечаньице: «Присыпка от слабоумия успехом не пользуется». Но, как ни странно, расхватывают поблизости в песок зарытый порошок для улучшения устной речи (состав простой — можно самим изготовить — из высушенных на солнце ослиных бледно-черных лепешек с изюмом для подслащения и парфюмерной композицией — аромат прибить). o:p/
А клад с эликсиром бессмертия? Нет, не навсегда. Ванечка сразу отрезвил: «Навсегда, касатики, жирно!». Но знакомые терапевты из Кремлевки равнодушными не остались. В те годы как раз изобрели кремлевскую чудо-таблетку: слизнул — и пошла гулять по кишкам, по жилам. Дезинфицируя и взбадривая одновременно. В кладе с эликсиром много разного — например, бутылочки с тысячелетней иорданской водой, которой умывалась пророчица Анна и потому была молода, без морщин, а рядом — три золотых волоса Самсона — если приложить ко лбу — проснешься силачом — скажем, луну достанешь, как теннисный мячик, постучишь об стенку, поразминаешься, гору Эверест переставишь в сторону, как чернильницу на столе, Красное море с фыканьем калорийным выпьешь через край тарели — вот и супец столовский, вот и борщок отменный, порт Джидду потыкаешь ложкой, все равно что кружок лучка... Там же — пирожки Евы — такие ел Адам в эдемском саду на завтраки. С мягкой корочкой. Хотя зубы у них в раю не болели — что общеизвестно. (Одно из несомненных преимуществ рая. Или у вас другое мнение?) Лепестки с губ Суламифи — целая коробочка. И ведь пахнут — Господи, Боже мой! — как только из сада, даже капли росы звенят на солнце, даже мушка с невинным ликом сушит крылья... Дышать лепестками — значит и быть бессмертным. А рог единорога? Желтоватый, с картографией хироманта. А перо птицы Феникс? Сине-алое и вдруг слюдяное, если подставить лучам. А клюв Пеликана Шака (который сидит в камышах и клакает этим клювом)? Он-то зачем? Неужели не знаете? Без него невозможно быть образцовым папашей. А снежная лилия Девы Марии, поднесенная робкой рукой архангела? А плетеный короб с маргаритками? — которые появились, когда младенец Христос играл со звездами, — и они упали на землю, стали цветами... А глиняные воробьи, слепленные назаретскими мальчишками для забавы, а Христос коснулся рукой воробьев, и они, чивкая, ожили, полетели? А глиняный кувшин с вином из Каны Галилейской? — хладная глина хранит винную кровь... «Кто испробует хотя бы десертную ложку, — учил Ванечка, — тот станет божьим художником». — «Сколько ты выпил такого?» — подначивал Вадик. «Ванну», — отвечал Ванечка. «А другие что пьют?» — не унимался Вадик. «Мочу мелких бесов. Между прочим, зеленоцветную», — уточнял Ванечка. o:p/