Многие, кто читает впервые «Полет в Ерусалим», огорчаются, что вагон подарков, которые везет Ванечка на бесе, оказывается разбросанным по просторам нашего тысячеверстого отечества. «Так ничего и не привез?» — почти плакала сестра Лешки-чуваша, слушая авторское чтение вслух бессмертной повести. «Да перелистните четыре страницы! — крикнул Ванечка, — как из рога, как из изобилия — даже массажные тапочки есть, даже грелка для причинного места (заказал деликатно тогдашний начальник Аверьянова в Академии наук), даже розовые резинки для чулок с ароматом клубнички (сюрприз для сестры Лешки), даже мешок полметровых креветок (для обжоры Сашки-на-сносях) — лед не успел стаять! — даже семиместный кадиллак молочного цвета с отделкой под бразильский орех (не поняли, правда, для кого — так и остался ржаветь в переулке), даже автобиографию английской королевы — с дарственной! (Утин гмыкнул удовлетворенно, про Эльзу и Арагона не вспоминал), даже четыре смешливые (по-английски объясняются прилично) мулатки для Ромушки — тырк! — и сбросили пеньюары — скок! — и к нему на колени (хоть бы, сукин сын, поблагодарил!), даже — вот, действительно, вещь! — новейшей модели латунный совок для уборки за слоном — вспомнил Ванечка своих коллег по одесскому зоопарку... Никого не забыл». o:p/
А что же Маруся? Привез он ей шкатулку для счастливых снов? Вы еще сомневаетесь? Как поля заснеженные, простирались перед ними счастливые сны. И с камышовой сторожкой. Про которую еще дед Аполлонова что-то темнил... o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
9 o:p/
o:p /o:p
Про эту сторожку много чего напридумывали. Кто-то вообще отрицает существование сторожки — может, была, но столько лет, столько десятилетий — какая камышовая не сгниет? И что в ней особенного? Ну наведывался в сторожку дед-иорданщик, ну прикладывался к темно-пузатой бутыли с вишневкой (ох, уж эти Аполлоновы!), ну отсиживался в грозищу (пока камыш не просел, пойдя болотными пятнами), ну укрылся от волков, если, конечно, волки не мерещились после темно-вишневой... o:p/
Хатка, шалаш... Приятно дать покойно постанывать ногам, отшагавшим по лесу. Но романтика? Тем более — тайна? Не смешите. o:p/
Есть, впрочем, иная версия. В сторожке дед успел спрятать деревянную сень-иерусалим, собираемую над прорубью в праздник Крещенья. Не желал дед, чтобы чудо — на крашеном древе луна в серебряном нимбе, звезды с золотыми хвостами, ангелы с грустным взглядом, подсолнухи-солнца, черти на нижних стойках, похожие на черные кляксы, русалки с нескромными формами, единороги, готовые русалок лизнуть, ветви счастливых деревьев с огоньцами пичуг малиновопузых, монахи (не с подбитым ли глазом?), кит-рыба, смоквы, как калачи, и калачи, как смоквы, — не желал, чтобы чудо ухнуло в утробу красного зверя, красного червяка. o:p/
Но как, в таком случае, сень-иерусалим оказалась в местном музее? Аполлонов-младший уверял, что сторожка десятилетиями стояла заколоченной намертво. Под суеверным запретом. Пошел даже слух — и он раздражал добряка Ванечку, — что в сторожке удавилась ворожея. Днем — член партии, а под ночь — гадала девкам, если платили. Из-за этого случая Потякина (давнего воздыхателя Зойки-мотоцикл) чуть не вышибли из начальства. Мы отвлеклись. o:p/
Не мог дед спрятать в сторожке иерусалим: весь Суздаль знал, как деда убили у проруби, под святой сенью иерусалима. Остался молчать под январским ветром иерусалим без хранителя. Или сумасшедшенький коммунистик — устроитель народного театра — припрятал иерусалим? o:p/
Кто-то из суздальцев вспоминал, что спустя год-два решились отслужить чин освящения воды ночью: истерто-серебряный крест погружали в воду, которая дышала паром в красноватых бликах свечей, — но правда ли это? o:p/