Через несколько лет Пашиного брата посадили. Тогда посадили также добрую половину наших одноклассников. А те, кого не посадили, стали милиционерами. Когда я брал баскетбольный мяч и выходил на нашу старую площадку, мне даже играть было не с кем. o:p/
o:p /o:p
19 o:p/
o:p /o:p
— А, друзья покойника, — весело приветствовал нас доктор и сразу же напустил тучу табачного дыма. — Хорошо, что пришли. А то мне тут с утра поговорить не с кем. А цветы для кого? — не понял он. o:p/
Я действительно купил на привокзальной подозрительный букетик, подарю, думал, Анне, войду в доверие. o:p/
— Это для больного, — сказал я. o:p/
— Рано ему еще, — радостно возразил доктор. — На кладбище отнесете, как время придет. o:p/
Он заставил нас сесть возле него, долго травил байки о веселых случаях в операционной, потом достал карты, предложил сыграть с ним на интерес, я отказался, а Алиса согласилась. И выиграла. Дважды. После чего доктору позвонили на мобильный, он озабоченно с кем-то переговорил, выхватил у меня из рук цветы, поблагодарил и исчез в коридорах больницы. Вечернее солнце золотило тяжелые мытые окна, казалось, что там, за переездом, стоит лишь перейти теплые сосновые посадки, непременно исчезают все проблемы. o:p/
Паша и сам понимал, какой безнадежный вид у него в этой пустой палате с несколькими кроватями, что темнели железными пружинами. Казалось, он еще больше впал в свою разочарованность, а поскольку таблетки у него забрали, просто не знал, что делать со свободным временем, которого стало вдруг так много. Угодливо обращался к Алисе, а она холодно прыгала на металлических сетках, не слишком-то балуя нас вниманием. Я начал было рассказывать Паше, какая у него клевая малая, как она меня сегодня выручила, однако Алиса ледяным голосом попросила меня заткнуться и не говорить глупостей. Я удивился и заговорил о чем-то другом. Хоть Паша этого, кажется, не заметил. o:p/
— Может, — говорил он, глядя мимо меня, — я заберу сегодня вещи? Выйдем по-тихому. Никто не увидит. o:p/
— Хорошо, — возражал я, — выйти мы выйдем. Только я тебя тащить на себе не буду. Лежи спокойно. Послезавтра тебя выпишут. o:p/
— Ну а как же малая? — сокрушался Паша. — Я же должен быть с ней, ты понимаешь? o:p/
— Ничего, — отвечал я, — она уже взрослая девочка, переживет эту утрату. o:p/
Но Паша не особо меня слушал. И продолжал ныть, извинялся перед малой, стоявшей на соседней кровати, как цапля, и глядевшей на нас презрительно. Меня эта смена ее настроения несколько удивила, днем она вела себя куда пристойней, но чёрт с тобой, думал я, это не мои проблемы, главное выбраться отсюда, и делайте что хотите. И пока я так размышлял, Паша продолжал просить прощения у малой за испорченный отпуск и умолял меня ничего не говорить Марии, а лучше поговорить с сестрой, чтобы принесла ему вещи, или, еще лучше, поговорить с доктором, чтобы выпустил его на волю, или просил принести ему таблеток, или требовал прикрыть окна, поправить подушку, подать воды. И как-то так незаметно и уснул, даже во сне на что-то жалуясь и чего-то прося. Алиса легко спрыгнула с кровати, пружины печально зазвенели, и мы отправились домой. o:p/
А уже когда заходили в гостиницу, за нашими спинами в вечерних сумерках остановился ментовский газик. И хоть было темно, я увидел, каким недобрым взором глядит нам вслед лейтенант. o:p/
Дверь за рецепцией была открыта, и когда мы проходили мимо, меня позвали. o:p/
— Иди домой, — сказал я малой. — Я сейчас приду. o:p/
Анна стояла, опершись на рабочий стол. В комнате было несколько шкафов с папками, в углу находился небольшой диван. Здесь она, наверно, спит, не сбрасывая униформы, подумал я. Анна действительно была в боевом офисном одеянии — в черной юбке, всю ее охватывавшей и подчеркивавшей, и белой блузе, наглухо застегнутой на темные блестящие пуговицы, похожие на кнопки баяна, на котором никто давно не играл. Вид у нее был немножко усталый, что лишь прибавляло ей строгости. Я подумал, что когда б такой была моя первая учительница, я бы, наверно, отказался ходить в школу. o:p/