o:p /o:p
o:p /o:p
Тернополь o:p/
o:p /o:p
o:p /o:p
What can I do? o:p/
o:p /o:p
«What can I do», — пели «Smokie». «Водку найду», — подпевала им шпана 80-х, переведя фразу популярной песни на более понятный язык. Песня пьянила, а Элис, которая жила в квартире напротив, живет там до сих пор, и Кэрол, и мексиканская девушка, и до бухты в Сан-Франциско теперь ближе, но мурашки воспоминаний, раздражающие твою память, и иголки эмоций, которые ее пришпилили, и этот дождь, на который ты можешь смотреть вечно и не насытиться им, — уже не скрывают от тебя самых главных слов. Пройдет каких-то тридцать лет, и эту английскую группу и ее хиты, которые звучали на всех дискотеках, будет помнить только твое поколение. Теперь коллекцию этих песен можешь запаковать в компьютерный файл «My music», чтобы потом слушать их вместе с нью-йоркским дождем. o:p/
А кто будет помнить твое поколение? o:p/
И почему этот дождь нью-йоркский? o:p/
И собирая сумки перед отъездом в Нью-Йорк, не забыл ли ты чего-то такого, за чем всякий раз возвращаешься и никак не можешь отыскать? o:p/
o:p /o:p
Сотни фотографий, которые проявляли в домашних лабораториях, в темноте, при красном свете специальной лампы, с проявителями и закрепителями, вымывая лица и фигуры, словно золото в шахтах. Потом, прицепив на шнурок, будто белье во дворе, эти фото сушили — и они становились временем. Ты побросал их в бумажные пакеты, принесенные из ближайшего гастронома, и они пожухли, словно кто-то облил их медом. o:p/
Кто помнит Шнейдера с Киевской? Француза? Слепого с Фабричной, твоего одноклассника, который стал зеком и которого найдут на Пушкина, мертвого, возле девятиэтажного дома? o:p/
Как это все у вас происходило? Ну, конечно, ценили бицепсы и сильный удар, фирменные джинсы, взрослость измеряли курением сигарет на школьных переменах, алкоголем, знанием, что Ленка из параллельного класса сделала аборт, и что триппер лечат пенициллином, и кто Шнейдеру должен деньги и за что, и что после дискотеки в школе все равно будут разборки, а милиция приедет поздно, и что физкультурник — чмо и на матах мнет самых спелых старшеклассниц, а классная прицепилась законспектировать первоисточник какого-нибудь из классиков марксизма-ленинизма, ты выбрал «Материализм и эмпириокритицизм», а когда законспектировал, она спрашивала наизусть поименно список всех членов Политбюро, как «Откровение» Иоанна. o:p/
o:p /o:p
Что ты должен делать, когда тебе 16 лет? Собственно, что ты можешь? o:p/
Ты жил между школой, остановкой «Киевская», киоском, телефонными будками и гастрономом. А еще — между мамой и отчимом, их комнатой и вашей с братом, посреди книжек, сдавания бутылок в приемные пункты и выискивания радиоволн с запретными голосами, посреди утреннего вставания и выстаивания очереди в гастрономе «Киев» за маслом вместе с мамой, хождения в магазины и утаиванья нескольких копеек сдачи, между слушаньем кассетного магнитофона «Весна» и мечтой о бобинном «Маяке-205», дискотеками и ценами на джинсы, между фарцовщиками и маршрутами поляков, которые едут на отдых через Украину в Болгарию, распродавая жвачки, джинсы, куртки, рубашки, свитера, между жизнью и смертью. o:p/
Это вхождение во взрослость с сигаретой и распитой на двоих бутылкой дешевого вина. Эта окраина города, которой овладела шпана, между новостройками, арматурой, шлакоблоками, детскими садами, школами, дискотеками и песней со знаком вопроса: «Что мне делать?» — и с этими словами, с этой музыкой наше поколение будет вынуждено покинуть этот город, чтобы не присвоить его только себе. o:p/
Кажется, ничего не изменилось: за окном осень, ты сидишь в кофейне, которую переименовали после твоего отъезда. Сменился хозяин, потом нового заменил другой. От того, что хозяева периодически сменялись, изменялось все: качество кофе, ассортимент алкогольных напитков, официантки, посетители. В Нью-Йорке ты нашел заменитель кофейням, которые так любил в молодости. Этот заменитель называется «Starbucks»: кофе с молоком, чай с желтым тростниковым сахаром, джаз с кантри, стол с лэптопом. o:p/