Излагая “Одиссею”, Аристотель писал: “Некто много лет странствует вдали от отечества... а его домашние дела между тем в таком положении, что женихи истребляют его имущество и злоумышляют против его сына; сам он возвращается... спасается, а врагов уничтожает. Вот, собственно, содержание „Одиссеи”, а все прочее — эпизоды”.
Так и “Проклятие”. Мать-еврейка залепила сыну пощечину за то, что он перешел в православие и сделался священником. Его дети и внуки то безумно любят новую веру, то проклинают. Остальное — эпизоды, но они и составляют содержание драмы нескольких поколений этой семьи — от эпохи Александра III до конца 90-х годов XX века. Опуская оговорки, прибавлю, что Е. Федоров осуществил замысел блоковского “Возмездия”, так и не написанного поэтом романа в стихах.
“Отцы и дети” — такова схема повести, старая, как мир, — или, говоря патетическим языком недавней эпохи, связь и преемственность поколений. Книга Федорова не столько безжалостно, сколько п б оходя и не придавая этому значения, разрушает любую патетику, но не публицистически, а художественно. Какая, в самом деле, патетика, если сталкиваемся с архетипом, который требует осознания, а не восторгов или негодований.
В существенных эпизодах главными действующими лицами повести оказываются подростки. Посылает проклятие России один, юный интеллектуальный гений — и уезжает в Израиль, где благодаря выдающимся способностям занимает видное место. Его сын, родившийся там, возвращается в Россию в том же возрасте, в каком отец ее покинул, — некоторое контрпроклятие и традиционная, увы, метафизика “отцеубийства”. Сыновья поворачивают вспять, словно и не было отцов; ничему не учатся у них, живут якобы своим умом, а на самом деле, не отдавая себе отчета, мечутся в предписанном круге “детства-юности”, так и не становясь взрослыми.
Да и в самих проклятиях родине-матери слышится подспудный страх расстаться с ней; кричат и бранят, чтобы сжечь за собой мосты, ибо инстинктом знают, что все же вернутся (не они, так дети), невзирая на чудовищные и справедливые инвективы. Есть что-то в этом месте, что тянет назад, где бы ты ни был, вопреки доводам самой безупречной логики.
“Отцами и детьми” определяется сквозной мотив “Проклятия” — наследственность, не в узко биологическом, а в метафорическом смысле, — который и позволяет решить... Нет, не решить: в книге нет решений. Я хочу обратить внимание читателей на редкую у современных русских авторов черту Федорова: подлинный художественный талант не знает решений, ибо занят воплощением, а тут всегда “за” и “против” живут вместе.
Наследственность, смена поколений — от этого, разумеется, никуда не уйти, хочешь или нет. Но соединить наследственное с изменчивым, разорвать роковой циклизм детства — отрочества — вечной юности, после которых наступает не зрелость и даже не старость, а какая-то патологическая дряхлость, — вот в чем видится мне художественный смысл повести, а не в изображении доли русского еврейства, как полагают одни критики, или в трагикомическом освещении судьбы двух мессианских народов, по мнению других.
В “Проклятии” воссоздана ситуация, которую, как ни парадоксально для страны с тысячелетним прошлым, можно описать так: наконец-то осознана необходимость своей истории; бесперспективность подростковых импульсов там, где требуются не судорожно-эмоциональные реакции, а зрелое, мужественное (синоним зрелости) суждение и действие. Чистая, природная, генетическая (“Эдипова”) предназначенность исчерпала ресурсы.
Повесть вызывает мысль, что Россия подошла к порогу, за которым ее ждет другая судьба: преобразовать генетическое, наследственное, маятниковое “отцы-дети” в историческое; прервать нескончаемую череду “Эдипова отцеубийства” и войти в собственную историю (впрочем, не бывает другой).
Герои Федорова силятся изменить свои судьбы, но в их личных попытках я прочитываю — заслуга автора и знак высокого качества художественной работы — судьбу отчизны. Что ж, не впервые для нашего самосознания именно в литературе воплощаются животрепещущие проблемы национального житья-бытья.