Так и происходит с Мариной, искательницей града божьего на земле, где его нет, не может и не должно быть. Отчаявшись от измен мужа (тоже искателя — он становится диссидентом), Марина принимает отраву и убивает своих детей, открыв газовые краны, — очередной вариант родового проклятия. Вслед за Эдипом всплывает образ Медеи.
Как дети “убивают” отцов-матерей, отказываясь от них буквально и метафорически, так те убивают детей, чтобы “стереть” записанное в генетическом коде. Автор спрашивает: “...неужто действуют имманентные, внутренние законы, самоосуществляющееся проклятие? А что, если проклятие прабабки поразило пресловутые гены? ...Ну тогда дело швах!”
Вот именно: если дошло до генов, поправить трудно. Тем не менее причина осознана, и потому сохраняется надежда. Как на что? Поняли, что больны, теперь надо выздоравливать, стоит лишь захотеть. Гоголь (не однажды упомянутый в повести), видно, не захотел выздоравливать, мы можем захотеть.
Итак, из пятерых детей Марины уцелел последыш, недоносок Паша. “Газ не только не убил его, напротив, подействовал как целительное средство...”; “У недоумка Паши проснулись многие и разнообразные таланты и свойства ума необычайные, пугающие...”; “Он в 14 лет спокойно рассуждает о книге Иова!”.
И этот мальчик, дитя, подросток (вспоминаете, читатель, наш архетип?), сын русского и полуеврейки, в свои четырнадцать лет додумался до мысли, будто иудейство и было подлинным христианством, а православие только и делало, что служило сатане.
Не полное ли отречение от отцов и праотцев, от того, в частности, чем жила его прабабка, проклятие которой живет и живет? Абсолютно естественным в логике юного гения выглядит и следующий шаг: спустя два года он порубил все иконы матери и своей русской бабушки. “А теперь, — не без основания пророчествует автор, — от идиотки-бабушки — жди оды Гитлеру...”
Это и есть “русский анекдот” — между Марксом и Гитлером, и оба в один, заметьте, голос твердят о тысячелетнем царстве на земле. Гитлер избавлялся от Маркса и коммунистов не как от идейных противников-антиподов, а как от непрошеных соавторов и нежелательных конкурентов.
Федоров тянет и тянет “красную нить” повести — тему изменчивости и наследственности: Паша, “сын... самоубийцы, внук сумасшедшей в точном смысле слова старухи, свирепой революционерки... самоубийцы...”. Хочется добавить: и сам самоубийца, и не так уж я буду не прав. Дело не в яблоке, которое падает недалеко; не по плодам их узнаете их, а по корням. Логика юного персонажа самоубийственна потому, что возвращает к не единожды бывшему “отцеубийству”.
Об этом “генетическом проклятии” написана повесть — как же еще определить и впрямь проклятое маятниковое движение: туда-сюда, из Москвы в Москву; сколько раз натыкались лбом, часто — до снесения головы, убеждались, что на этом пути дороги нет, — и снова туда.
Однако стоило Паше уехать из России, и как рукой сняло — выздоровел. “Сверзился с облаков фантазии в нормальность и прозу, без завихрений, пафоса, никакого визионерства... устроился вне хрустального дворца, всемирного братства... без поэзии, красивых мифов и вечных русских утопий, разумен и до абсурда рационален, просто стал взрослым...”
На родине ты — вечное дитя, и даже имея своих детей, остаешься ребенком-подростком-юношей, твоя “историческая генетика” расписана на столетия, изменчивость во всем, кроме наследственности. И отец — живой укор. “Богаты мы, едва из колыбели, / Ошибками отцов и поздним их умом, / И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели...” Есть два средства, чтобы не томила: 1) повзрослеть; 2) отказаться от отца, причем отказ возможен и в форме бегства с родины.
Так и поступил герой повести: уехал, чтобы не возвращаться. “Напрягся, потягался Паша с всесильным фатумом... одолел (одолел и демонов), сборол его... Нет никакого фатума... Разбирает интерес, утыкаемся в напрашивающийся вопрос...”
Легко догадаться в какой: точно ли нет фатума? И точно ли изжита, по крайней мере для нас, история Эдипа? Но каким бы ни был наш ответ, всегда остается нечто безответное. “Русь... дай ответ! Не дает ответа!” (Гоголь, “Мертвые души”).