Сын Павла, родившийся в Израиле от матери-еврейки, Илья, как было сказано, потянулся “в Москву, в Москву!”. ...“Какую... совесть надо иметь... чтобы так относиться к родителям...” — рассуждает этот подросток, вспоминая оставленного в России деда. Как будто повзрослел, одумался, но тогда зачем отрекаться от своего-то отца? Все та же “генетика”, тот же круговорот, возвращение в Москву — надежду мира, сердце всей России, третий Рим, а четвертому не быть. “Есть такая точка зрения, — пишет автор, — что судьба троянских героев определилась в момент жаркого соития Леды с лебедем, под видом которого явился сам Зевс: Леда родила прекрасную Елену!”
“Опечатка” мифологии, дефект фонетики насморка: не от Леды, а от Лены родилась опять-таки Лена, прекрасная, и с тех пор так и повелось, вплоть до наших дней. Сын Павла возвращается в Россию, знакомится с “ортодоксально православной” прекрасной Катей — без труда соображаем, что из этого выйдет — новая “Троянская война”, сначала проектирование хрустального дворца, потом война за него, а потом дети вновь проклянут и его, и отцов. “Демон проклятия совсем и окончательно вознамерился гулять в нависающих столетиях, вечно: неодолим”.
Валерий МИЛЬДОН.
Пока не осушена чаша
ПОКА НЕ ОСУШЕНА ЧАША
Александр Ревич. Чаша. Стихотворения. Поэмы. Переводы. М., Научно-издательский центр “Ладомир”, 1999, 208 стр.
Чувство уходящего времени особенно обостряется в конце пути. Возникает ощущение, что ты не успеваешь сказать что-то очень важное, едва ли не самое главное. А сказать это жизненно необходимо, пока не иссякли силы, пока не осушена чаша. И тогда охватившая тебя тревога мобилизует сознание, память, пробуждает “творческие сны”. И вдруг на излете века упрямо и грозно вспоминается танковая атака, пережитая тобой — двадцатилетним — на пике войны, под Сталинградом.
Когда вперед рванули танки,
кроша пространство, как стекло,
а в орудийной перебранке
под снегом землю затрясло,
когда в бреду или, вернее,
перегорев душой дотла,
на белом, черных строк чернее,
пехота встала и пошла,
нещадно матерясь и воя,
под взрыв, под пулю, под картечь,
кто думал, что над полем боя
незримый Ангел вскинул меч?
Но всякий раз — не наяву ли? —
сквозь сон который год подряд
снега белеют, свищут пули,
а в небе ангелы летят.
1997.
Подумайте: для того чтобы черно-белый “позитив” боя (именно “позитив”, ибо тот бой был праведным), для того чтобы он высветился в сознании, а вместе с ним проявился “незримый Ангел”, потребовалась духовная экспозиция продолжительностью в полстолетия! Увиденное и прочувствованное в ту пору вновь пережилось теперь, но только теперь добавилось то, что было незримым тогда.
Поэт осуществляет свою миссию интуитивно. Понимание главного в жизни не дается ему в виде законченного “резюме”, не возникает как прямая формула, но ассоциативно, но косвенно может явить себя неожиданно вспыхнувшим чувством острой сопричастности жизни. Обнаружиться в трепетании дерев, переданном, как бы в забытьи, неумолчным шелестом “лесных” согласных:
В сон врывается листва,
море лиственного леса,
кров древес, ветвей завеса,
древний облик естества...
Обнаружиться в минувшем счастье, чья позабытая явь вызывается из небытия, расцвечиваясь красками сновиденья:
Ах, эти дни, ах, эти дни,
студеные и голубые,
где травы ежатся в тени,
но зеленеют, как впервые,
где из глубин туманных сна
вдруг наплывает блеск разлива,
береговая крутизна
и утопающая ива,
и солнце в стеклах красных стен,
в таких, что вздрогнешь, захолонув,
и листьям будущим взамен
еще нагие сучья кленов.
Ах, эти дни, где нет помех.
Где выкладка не тянет плечи,
где незнакомый женский смех —