Однако профессионал (по крайней мере старой школы) вряд ли написал бы, что Ильф с женой рассматривают “Всемирную энциклопедию”, под фотографией, на которой без труда различимо название журнала “Всемирная иллюстрация”. Хотя название и перевернуто, специалист и существует, дабы расставлять все на свои места.
И точно так же профессиональный комментатор, скорее всего, не решится утверждать, будто американские дневники (1935 — 1936) печатаются впервые. Он просто вспомнит о собственной публикации: “И. Ильф. Американский дневник (1935 — 1936). Публикация А. И. Ильф. — В кн.: „Литературное наследство”. Том семьдесят четвертый. Из творческого наследия советских писателей. М., 1965, стр. 537 — 576”. Непрофессионалу простительно и подзабыть досадную мелочь.
И опять-таки, вряд ли рискнет профессионал при составлении комментариев в качестве доказательства ссылаться на художественное, откровенно беллетристическое произведение В. П. Катаева “Алмазный мой венец”.
Зато человеку, так сказать, научных университетов не кончавшему, дозволено многое. Он может цитировать, игнорируя часть цитаты, ну, например: “Жираф — солидное приданое для молодой девушки”, хотя в таком случае фраза теряет смысл. У Ильфа точно: “для молодой тропической девушки”, и это видно на странице, воспроизведенной факсимильно. Да и фразы “Барашек — шашлык, отбившийся от стада” решительно не существует. Ильф придумал своего рода ребус и вместо первого слова нарисовал очень грустного барашка.
Между тем главная проблема любых мало-мальски осмысленных комментариев — избегать неверного толкования, не сбивать читателя с толку.
Примечание к фразе “Плотский поцелуй” напоминает о том, что у автора встречается фамилия Плотский-Поцелуев. А пафос фразы в другом — ведь это как бы антипод выражения “воздушный поцелуй”.
Или, скажем, пояснение к фразе “У него была искусственная рука, и рука эта не знала жалости”. Экая робость интонации, сомнение: “Может быть, о Нарбуте?” И далее цитата из “Алмазного венца”. Точнее было бы предположить, что если речь не о железной руке Геца фон Берлихингена, то о протезе с движущимися пальцами, сделанном для Фридриха Барбароссы.
Опять-таки, в гротескных именованиях “Рене Гад и Андре Гад” не только “фонетическая игра”, как утверждает составитель, предлагая сравнить с Андре Жидом. Автор-то знает, что был и такой поэт — Рене Гиль, и такой кинорежиссер — Урбан Гад.
И если речь зашла о кинематографе, знатоком которого был Ильф, автор многочисленных кинообозрений, следует попутно напомнить полдюжины простых истин, существующих в любом словаре:
у Виктора Борисовича Шкловского нет книги “60 лет работы в кино”, у него есть книга “За 60 лет. Работы о кино”;
Альфред Хичкок не снимал фильма “Стеклянный ключ”, а фильм “39 ступеней” снят им не по роману Д. Хэммета, а по роману Д. Бачана;
Й. фон Стернберг по-русски зовется Джозефом фон Штернбергом;
и нет необходимости делать примечание “так!” в квадратных скобках к словам “на фильму уже не смотрят”, ибо до определенного момента “фильм” был на русском языке женского рода.
Что же до загадочной фразы “„Миллионы” Экка” и глубокомысленного комментария к ней: “У Экка не было фильма с „миллионами””, здесь необходимо объясниться. Успех, выпавший на долю режиссера фильма “Путевка в жизнь”, стал материалом для шуток и анекдотов. И в стенной газете, сочиненной для встречи Нового года в ленинградском Доме кино, есть, например, такой пассаж: “Экк (выходит на сцену, ковыряя в платиновом зубе бриллиантовой зубочисткой). — Когда я был в Париже и покупал галстуки на Рю д’Опера, продавщица, из белоснежной груди которой вылетали белыми голубями галстуки, спросила меня: „Что вы делали в Берлине, м-сье Экк?” (сморкается в червонец)”. Все это не секрет за семью печатями, достаточно заглянуть в “Киноведческие записки” № 40 за 1998 год, где опубликован текст газеты (кстати, там встречаются и другие любопытные подробности, но за неимением места придется их опустить).
И еще о двух емких, хотя и очень спорных догадках составительницы. Как-то неубедительно звучит, что она то ли читала, то ли слышала, будто “Татарским богом” называли Вс. Иванова. Судя по фразе, где опять-таки упоминается тот же персонаж: “Татарский бог в золотой тюбетейке. Снялся на фоне книжных полок, причем вид у него был такой, будто все эти книги он сам написал”, — это либо Горький, либо Демьян Бедный (оба в тюбетейках, у обоих особый тип лица, а последний и впрямь так сфотографировался). Тут уж не предположения, а доказательства, хотя и косвенные.