Любовь автора к искажениям и перевертышам, ко всевозможным словесным фокусам напоминает, пожалуй, о традициях салонных игр времен серебряного века. Сикуляр виртуозно-безжалостно переиначивает, перелицовывает английские слова на свой, русский, манер. С автором не соскучишься: велосипеды (bicycles) под ее пером превращаются в “бисуслики”, Хорватия (Croatia) становится Кроватией, а местное калифорнийское вино — грузинским “Цинандали”: “...Zinfandel, что значит по-грузински „Цинандали”, но по-грузински еще красивее, потому что у них буквы из виноградной лозы”.
Из всех этих ассоциативных конструкций, анаграмм, двусмысленностей, созданных и обманутых ожиданий (“Перед всем этим делом подаются небольшие пиалы с бледной теплой жидкостью, в которой я по незнанию решила вымыть руки, но оказалось, что это такой чай”) и образуется некая пластическая масса, связывающая все композиционные единицы.
Читателю, с английским языком незнакомому, лучше своевременно запастись словарем: заморских словечек много, а сносок принципиально никаких — вместо того поля пестрят выносками-“фонариками”:
время убийства определено по вою собаки несчастной
Или:
редкий писатель полежит на середине стола
Идея необычна и с точки зрения “товар лицом” оправданна: взгляд падает на ремарку, — а выглядят они, как правило, интригующе, — и, заинтересовавшись, тут же начинаешь читать соответствующее место в текстовом поле.
В своих записках Сикуляр любит перескакивать с одного на другое, но при этом никогда не сбивается, не теряет общую нить повествования; несмотря на очевидную “интерактивность” текста, заданный вектор не исчезает, не выветривается из читательского сознания: круги Сикуляр замыкает мастерски. Оттого-то и проистекает ощущение стройности и легковейности текста, которое буквально приклеивает читателя к этим страницам.
“На зеленом венике”, как почти любая дневниковая проза, очень динамичен — и при этом здесь нет центра, нет кульминации. Можно сказать, что композиционно произведение построено “по убыванию”; текст делится на года, года на главы, главы на дни, а дни на истории — из тех в свою очередь вычленяется какая-нибудь концептуальная фраза и выносится на поля. Таким образом, повествование могло бы длиться сколь угодно долго, описывая день за днем, если бы не было остановлено произвольно то ли на интонационном многоточии, то ли на последнем числе декабря — по принципу non finito.
Сегодня, когда человечество негласно отчитывается за прожитый “круглый” отрезок времени, автобиографические жанры особенно актуальны. Если же прямые воспоминания накладываются на качественную литературную канву (а у Сикуляр именно так: художественное видение бытовых происшествий) — то это интересно вдвойне. А ведь еще Лев Толстой предсказал, что новая проза должна быть построена по-другому, а именно — писатель должен писать о себе, а не о вымышленном Иване Петровиче. Кстати, эту же мысль в своем программном эссе “Эра подозрения” развивала и Натали Саррот.
P. S. В качестве приложения к роману в книге опубликованы избранные фрагменты из самиздатского “крошечного юмористического альманаха” “Название”, который Светлана Сикуляр выпускала в соавторстве с Ольгой Юрченко в Харькове в 1992 году.
Евгения СВИТНЕВА.
Е. Б. Скороспелова. Замятин и его роман “Мы”
Е. Б. СКОРОСПЕЛОВА. Замятин и его роман “Мы”. В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. М., Издательство Московского университета, 1999, 79 стр. (Перечитывая классику).
В течение почти десятилетия в романе Е. И. Замятина “Мы”, написанном в 1922 году, а опубликованном в России лишь в 1988-м (“Знамя”, № 4 — 5), российские критики и историки литературы видели прежде всего первую в мировой литературе антиутопию, предупреждавшую об опасности советского тоталитаризма. Такому восприятию романа “Мы” способствовала и биография его автора — политического “еретика”, претерпевшего гонения на родине из-за публикации этого произведения за рубежом и вынужденного в 1931 году покинуть Россию. Однако зарубежные замятинисты Д. Ричардс, А. Шейн, Л. Геллер, А. Гилднер, Р. Гольдт и другие1 показали, что значение романа этим не исчерпывается — он относится к центральным произведениям XX века, изображающим трагическую судьбу современного человечества. Книга специалиста по русской литературе 20 — 30-х годов Е. Б. Скороспеловой написана в этом же направлении. В ней дан во многом новаторский анализ романа “Мы”, представленной в нем картины мира и концепции человека.