Быть может, с Туробовым произошло то, что происходит здесь, по моим наблюдениям, со многими соотечественниками, — уходят они в глухую защиту. Замыкаются то есть в коконе привычных представлений и критериев, не замечая, как трактуют явления одного контекста в совсем другом. Но главное у Туробова — вот этот его тон этакого знатока за границей, касаясь до всего слегка и свысока. Как следует из статьи Павла Басинского в том же номере “Нового мира”: “СС, или Сугубая Серьезность... кажется старомодной и смехотворной”. Это можно понять — времена сейчас такие. Но и то нужно понять, что не поплевывание косточками черешен в этом, а, наоборот — зависимость от времени, подчинение его влиянию вместо попыток влиять на него...
Валентин ЛЮБАРСКИЙ.
Нью-Йорк.
ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА
ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА
+7
Вадим Руднев. Прочь от реальности. Исследования по философии текста. II. М., “Аграф”, 2000, 432 стр.
Вадим Руднев отличается от многих современных философов удивительной трезвостью; речь, конечно, не о бытовой трезвости, а о рефлективной. Мысль его движется равномерно, последовательно, каждым своим шагом создавая основу для следующего. Кажется, он действительно считает, что “Ад” находится в районе “Marginem”, “на краю”, в гибельном пограничье, поэтому предпочитает держаться в логически выверенной середине. Не стоит, конечно, отождествлять “середину” со “здравым смыслом”, этим фольклором философии. Логика, доставшаяся Рудневу от его духовного наставника Витгенштейна, — неумолима, а вот “здравый смысл” — уступчив. Впрочем, неумолимая логическая поступь автора, направляющегося “Прочь от реальности”, несколько сбивается в последней психоаналитической главе, но кого, кроме самого дедушки Фрейда, не приводила в смятение чувств эта темная, какая-то сологубовская ворожба с аккомпанементом назойливого завывания: “невроз — невроз — невроз — невроззззззззззз”?
Как сделана книга Вадима Руднева? Читатель движется от “Текста” к “Сюжету”, от “Сюжета” — к так называемой “Реальности”. Обычно авторы философских книг на этом и останавливаются. Тем неожиданнее (и провокативнее) звучит название последней главы (и всей книги): “Прочь от реальности”. И вот вопрос (перефразируя классика): “От какой реальности мы отказываемся?”, точнее, “бежим прочь”? От исчезнувшей, мертвой, убитой “реальности”. О том, кто совершил это страшное преступление, см. последний раздел последней главы книги.
И наконец: нет более сильного галлюциногена, чем логика и трезвость. И почему строжайшие рассуждения в духе “Это моя рука” всегда припахивают китайским опием? И почему, начав с цитат из почтенных Бора, Геделя и Лотмана, неизбежно заканчиваешь так: “Ясно, что стремление к экстремальности и чистоте опыта (каким бы страшным и фантастическим он бы ни оказался) не может и не должно находить отклика”? Вы чувствуете эту печаль, эту безнадежность: “не может и не должно находить отклика”?
Антология фантастической литературы. Составители Х.-Л. Борхес, А. Бьой Касарес, С. Окампо. СПб., “Амфора”, 1999, 637 стр.
Хорхе Луис Борхес имел (помимо общеизвестных) две слабости: трепетную любовь к второстепенным и третьестепенным писателям и (отчасти совпадающую с первой) неистребимую преданность друзьям по богемной юности. Рецензируемая книга — довольно объемистый памятник обеим слабостям. Тексты Хосе Бьянко, Хуана Родольфо Вилькока, Элены Гарро, Рамона Гомеса де ла Серна, Сантьяго Дабове, Делии Инхеньерос, Сильвины Окампо и других (не говоря уже о незабвенном Маседонио Фернандесе) действительно в той или иной степени можно отнести к жанру “фантастической литературы”. Но особая “фантастичность” этих текстов не в причудливых сюжетных построениях, не во внезапных кошмарах, не в изысканном порой правдоподобии, а в фантастической похожести друг на друга, а точнее — на их платоновский архетип — на сочинения самого Хорхе Луиса Борхеса. И даже не на сами сочинения, а на некую эссенцию из них; быть может, они принадлежат к неизвестному пока литературоведению жанру — жанру “борхес”.
То же самое можно сказать и об авторах “Антологии”, никогда не слыхавших о существовании великого аргентинского слепца. Даже о тех, которые умерли задолго до рождения автора “Пьера Менара”. Заманчиво было бы предположить, что именно Борхес сочинил “Святого” Акутагавы Рюноскэ, “Певицу Жозефину” Кафки, притчи Чжуан-цзы... Не могу только представить его автором “Улисса”, хотя великий ирландец тоже неважно видел...