— Дурак! Я говорил тебе, что врачи — падшие жрецы. Ты всю жизнь занимался секулярной медициной и хочешь ее сюда протащить.
— Сам ты дурак, — беззлобно и совершенно по–школярски огрызнулся Бритоголовый. — У вас, у верующих, нет чувства профессионального долга. Все свои проблемы взвалили на плечи бедного вашего господа бога...
— Хорошо, хорошо, я не возражаю, — согласился Иудей с улыбкой, и Новенькая догадалась, что они очень близкие друзья и связь между ними какая–то иная, чем у всех прочих здесь присутствующих...
3
Воздух бывал разным: иногда легким, сухим, “благорасположенным”, как определяла его Новенькая, иногда тяжелел, густел и, казалось, наливался темной влагой. Тогда все двигались медленнее и скорее уставали. Да и ветер, не оставлявший их караван ни на минуту, тоже менялся: то бил в лицо, то лукаво заглядывал сбоку, то дышал в затылок. Свет же всегда оставался неизменным, и это более всего создавало ощущение томительного однообразия.
— А не надоел ли тебе здешний пейзаж? — спросил тихо Иудей у Бритоголового.
Новенькая, которая старалась на стоянках держаться возле этих мужчин, поблизости от которых чувствовала себя уверенной и защищенной, не повернула головы, хотя и расслышала тихую реплику.
— Ты можешь мне предложить что–то повеселей? — рассеянно отозвался Бритоголовый.
— Маленькую экскурсию в сторону от главного маршрута. Не против?
— О, вот новость для меня! Оказывается, есть маршрут? Я–то считал, что мы топчемся здесь по кругу из каких–то высших соображений, — хмыкнул Бритоголовый. Он давно уже устал от однообразного тускловатого света — промежуточного, обманчиво обещающего либо наступление полной темноты, либо восход солнца... — Пейзаж–то можно еще стерпеть, пустыня и пустыня... Вот если бы солнышка...
— Тогда пошли. — Иудей осмотрел дремлющий у огня отряд, поискал глазами Новенькую. Она была рядом. — И Новенькую возьмем.
Новенькая благодарно улыбнулась.
— А остальных? — встрепенулся Бритоголовый, движимый благородной тягой к справедливости или по крайней мере к равенству...
Иудей засмеялся:
— Да при чем тут... Не путевки же в профкоме распределяем... Поверь, остальных тащить бессмысленно.
Бритоголовый пожал плечами:
— Как знаешь...
— Пошли пройдемся, — пригласил Новенькую ласково–повелительным тоном, и она встала, отряхивая одежду.
Втроем они зашагали по скрипучему песку. Здешние расстояния были произвольны и неопределенны, измерялись лишь чувством усталости и происходящими событиями, и потому можно сказать, что началась эта экскурсия с того момента, как Бритоголовый, а следом за ним и Новенькая заметили на горизонте какой–то дребезжащий столб света, который то ли сам приближался, то ли они его быстро настигали...
Столб светлел и наливался металлическим блеском. И вот они уже стояли у его основания, превратившегося постепенно в закругленную стену из прозрачного светлого металла...
— Ну вот, — сказал Иудей, сделал в воздухе неопределенный жест, и на поверхности стены обозначилась прямоугольная вмятина, вокруг которой мигом нарос наличник и образовалась дверь. Он нажал кончиками пальцев.
“Я знаю, я знаю, как это делается, я это уже где–то видела”, — обрадовалась Новенькая про себя.
Там, за дверью, свет стоял столбом, сильный и плотный, почти как вода. Вошли. Дверь, конечно, исчезла, как будто растворилась за их спинами.
Внутри был яркий солнечный день. Нераннее утро. Начало лета. Стеной стояли большие южные деревья, и не как попало, а в осмысленном порядке. Новенькая поняла, что и здесь есть какая–то простая формула их взаиморасположения, угадав которую поймешь сообщение, заключенное в них, и сообщение это они несут собой, в себе и для себя. Это сообщение также заключалось и в оттенках зеленого — от бледного, едва отслоившегося от желтого, до густого, торжественного, как хорал, со всеми мыслимыми переходами через цвет новорожденной травы, блекло–серебряную зелень ивы, пронзительный и опасный цвет болотной ряски, матовый тростниковый, простодушно–магометанский и даже тот технологически–зеленый, который встречается только в хозяйственных и строительных магазинах...
Новенькая зажмурилась от наслаждения.
“Как счастливы сейчас глаза”, — подумал Бритоголовый, которому открывались иногда ощущения отдельных чужих органов... Теперь и его собственные глаза ликовали и радость свою передавали всему телу.