С ними происходило небывалое. Но из того, что было еще в пределах человеческого разумения, оставалось чувствование тел, своего и чужого, однако то, что в земной жизни называлось взаимопроникновением, в здешнем мире расширилось необозримо. В этой заново образующейся цельности, совместном выходе на орбиту иного мира, открывалась новая стереоскопичность, способность видеть сразу многое и думать одновременно многие мысли. И все эти картины, и мысли, и ощущения представали им теперь в таком ракурсе, что лишь улыбку вызывал прежний страх Елены пропасть, заблудиться в пространствах, растянутых между неизвестными системами координат, и потерять ту ось, которую она однажды действительно потеряла, — ось времени…
При последнем всплеске внутривидения замечено было, что две извилистые веточки яичников укромно лежат на положенных местах, изъятая в сорок третьем году матка находится на прежнем месте, а от шва поперек живота не осталось и следа.
Но это вовсе не значит, что бывшее сделалось небывшим, догадались они, мужчина и женщина. Это значит, что преображению подлежит все: мысли и чувства, тела и души. И также те маленькие, почти никто, прозрачные проекты несостоявшихся тел, волею тяжелых обстоятельств корявой и кровавой жизни прервавших земное путешествие…
Когда они расположились друг в друге вольно и счастливо, душа в душу, рука к руке, буква к букве, оказалось, что между ними есть Третий. Женщина узнала его первой. Мужчина — мгновение спустя.
— Так это был Ты? — спросил он.
— Я, — последовал ответ.
— Боже милостивый, какой же я был идиот… — застонал мужчина.
— Ничего страшного, — успокоил его знакомый с юности голос.
Страшного не было ничего…
(Окончание следует.)
Виталий Дмитриев
Пойманный гром
Сквозь наплывы янтаря и разводы позолоты на исходе октября лес просвечивал, как соты, обнажая синеву, отпуская на свободу отгоревшую листву влажной вечности в угоду. Вот — граница бытия, за которой мы не властны. Для кого-то смерть моя будет легкой и прекрасной, мимолетной, словно грусть. Скажут: «Музыка умчалась вместе с ветром». Ну и пусть. Лишь бы что-нибудь осталось, — след какой-то на земле, звук, который отзовется, уголек в ночной золе, блеск звезды на дне колодца… Потому что только так можно выжить, не иначе, — сквозь молчание и мрак свету радуясь и плача.
Я где-то прочитал, что человек из лабиринта выбраться на волю способен, лишь придерживаясь свято одной стены. Тогда в конце концов он выйдет, как Тезей, на свежий воздух, к высоким звездам, морю, кораблю. Жаль, я всю жизнь мечусь и не внимаю чужим советам. Впору поумнеть, остепениться… Вот недавно встретил приятеля в Таврическом, и он, не видевший меня считай лет двадцать, пытался разузнать, как поживаю. Что ж, врать пришлось, придумать на ходу карьеру журналиста, жизнь в Москве, престижный брак с художницей, что, кстати, и вправду было некогда со мной, но только вперемешку. Для чего я врал, как будто снова примеряя иную жизнь, которая тесна? И море знает, почему шумит, и небо помнит, для чего бездонно, и ни одна звезда не говорит, но мы их окликаем поименно. Вот Сириус, вот Марс, а вот Венера. Произношу нелепые слова. Ни разу в жизни их на небосфере не наблюдал. Лишь в юности, когда ходили оттянуться в «Планетарий». По небу звездному идет прогулка, темно и тихо. Мы портвейном булькаем. Скользит над нами звездная указка… О, женщина, экскурсовод по звездам, жива ли ты? И жив ли звездный мир?
Раскрывая глаза в соленой воде, промывая, за неимением слез, этой мутной влагой, видишь везде только муть и взвесь, и нельзя всерьез уповать на прозрачность, вообще нельзя ни на что уповать, ибо застит взор эта муть и грязь, и нужна слеза или море, чтоб смыть надоевший вздор. Раскрывая глаза, рискуя прозреть, здесь читай — «ослепнуть, как Гомер», понимаешь, что жизнь — это та же смерть, но с обратным знаком. Хлябь и твердь разделить еще можно, но в небесах все едино. Стоит ли различать первородный грех и смертельный страх, чтобы время жизни качнулось вспять.
Я пытался жить, теребил судьбу по старинке, расплетая нить, первозданным любуясь цветом. Не скопил в глазу ни одной золотой соринки, ничего не скопил, никогда не жалел об этом. Я всё бревна таскал да укладывал там, где надо. Я почти устал, но не жду от судьбы пощады, хоть давно замыслил изведать иную долю. Говорят же — есть на свете покой и воля. Только издавна рабское что-то во мне засело, все никак не дает оторваться душе от тела. Видно, я еще похожу по самому краю, видно, губы свои в вине еще искупаю.