Автор “Братьев Карамазовых” вряд ли прямо вспоминал стихотворение Пушкина и скрыто его цитировал. Зато еще раньше он открыто цитировал “дрожащую тварь” из “Подражаний Корану”. Это у Пушкина уже 1824 год, Михайловское, и можно в “дрожащей твари” первого подражания находить заключительное звено острого цикла “презрительной” темы в южной лирике (в последующем поэтические контексты со словом “презрение” в основном не несут уже этой темы презрения к человечеству как лирической темы поэта, специфически острой именно в южном цикле). Здесь, в “Подражаниях...”, вновь эта тема, но не лирически, от поэта, а эпически — и экзотически, от Корана, от духа Корана, с его простым постулатом безусловной покорности человека Аллаху. Оттого “дрожащая тварь” как определение человека — как бы естественно-презрительное его определение: так и должен пророк относиться к людям и так и должен сам человек к себе относиться.
Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот, и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй.
“Дрожащая тварь”, как видим, здесь в совершенно благочестивом контексте, какого нисколько не нарушает. В этом контексте “дрожащая тварь” не отвергается Богом и его пророком; она и есть благочестивая тварь, в отличие от “строптивых” и “нечестивых”, ей и несется Коран пророком. Пушкин, собственно, переводит на язык Корана евангельский стих, обращенный воскресшим Христом к апостолам: “...шедше в мiръ весь, проповедите Евангелие всей твари” (Мр. 16: 15). На языке Евангелия в этой “твари” нет презрительного оттенка, Пушкин эпитетом, “подражая” духу Корана, эту экспрессию ей сообщает. Когда потом Раскольников будет соединять в идейную пару имена Магомета и Наполеона, он будет словно соединять два контекста с “тварью” у Пушкина — “дрожащую тварь” с “двуногих тварей миллионами”, идущими в рифму к Наполеону.
Пушкинская “дрожащая тварь”, как все помнят, получит в раскольниковском исполнении острую разработку. Как оценка человека она претерпит дальнейшее и немалое понижение; можно сказать об этом словами Достоевского, приведенными выше: христианский взгляд на человечество как на божественное творение (“тварь”, которой проповедуется Евангелие, призванная стать “богочеловечеством”, как вскоре будет “слово найдено” Владимиром Соловьевым8) понижается до взгляда на него как на тварь (другой, бестиальный полюс в семантическом диапазоне этого слова; ему соответствует стадо как в стихотворении Пушкина, так и после в речи Великого инквизитора). Раскольников, пользуясь пушкинским словом, производит в нем семантический сдвиг богоборческого характера. И в таком пониженном статусе это определение человека становится основанием раскольниковской идеи о двух разрядах людей. “Тварь дрожащая” раскольниковская, таким образом, против “дрожащей твари” пушкинской понижается в значении и вместе, повторенная трижды в тексте романа, проходит интеллектуальную обработку и возводится в ранг идейного знака, в своеобразную художественно-философскую категорию. В этом качестве она и является в третий, последний раз как “презренный” идейный полюс в умственной конструкции Раскольникова — знаменитое: “„Тварь ли я дрожащая или право имею...” — „Убивать? Убивать-то право имеете?” — всплеснула руками Соня”.
На это он “хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал” (6, 322). Он хотел сказать о каком-то более сложном внутреннем “праве”. Самое слово это как опора его идейной конструкции нечто о нем говорит как о герое века. Это было в великую революцию первое слово новой идейной истории века — “Декларация прав”. И это нас возвращает к пушкинской оде “Наполеон” — исходному пункту нашего тематического сюжета. Извилистый путь ведет от нее к Раскольникову в пространстве русской литературы. Пушкинские контексты со словом “право” бывают весьма ироничны, или скептичны (“Защитник вольности и прав / В сем случае совсем не прав”), или, в более серьезном случае, таковы, что язык права переплетается с языком насилия9: “Нет, я не споря / От прав моих не откажусь...” Пушкин “сделал страшную сатиру” на Алеко “как поборника прав человеческого достоинства”, заключал и как бы сетовал Белинский10. Пушкинские контексты готовили тезис Раскольникова.