1 Протоиерей А. Мень. История религии. В поисках пути, истины и жизни. Т. 1. М., 1991, стр. 122.
2 Бердяев Н. Философия свободы. М., 1911, стр. 153.
3 Агол В. И. Генетически запрограммированная смерть клетки. http://science.rambler.ru, стр. 4.
4 Скулачев В. Рецепты молодости от современной науки. — «Наука и жизнь», 2001, № 12, стр. 32.
5 Семенова С. Г. Тайны Царствия Небесного. М., 1994, стр. 49.
6 Лопухин А. П. Толковая Библия, т. 1. СПб., 1904, стр. 18.
7 Иванов Н. И сказал Бог... Клин, 1997, стр. 175.
8 Епископ Василий (Родзянко). Теория распада вселенной и вера Отцов. М., 1996, стр. 48.
9 Лопухин А. П. Толковая Библия, т. 1, стр. 24.
0 Св. Василий Великий. Беседы на Шестоднев. — В его кн.: «Творения». Ч. 1. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1900, стр. 148.
11 Протоиерей А. Мень. История религии. В поисках пути, истины и жизни. Т. 1, стр. 145.
12 Гальбиати Э. и Пьяцца А. Трудные страницы Библии. Милан — Москва, 1992, стр. 97.
13 Там же, стр.136.
14 Епископ Василий (Родзянко). Теория распада вселенной и вера Отцов, стр. 53.
15 Прот. А. Мень. Комментарии к Ветхому Завету. Приложение к кн.: Библия. Брюссель, 1989, стр. 1856.
16 Лопухин А. П. Толковая Библия, т. 1, стр. 29.
Все прочее и литература
Губайловский Владимир Алексеевич — поэт, эссеист, критик. Родился в 1960 году. Окончил мехмат МГУ. Лауреат премии “Нового мира” за 2001 год.
Авторитет Сергея Гандлевского настолько устойчив сегодня, что обязательное внимание привлекает к себе любой его опубликованный текст, будь то лирическое стихотворение или эссе о литературной новинке, что же говорить о романе.
Новый (первый) роман Гандлевского “<НРЗБ>” был обречен на внимательнейшее прочтение. И реакция, которая последовала сразу по выходе журнальной книжки “Знамени” (2002, № 1)1, была немедленной и вполне уважительной, если не сказать комплиментарной. Иначе, по-видимому, и быть не могло.
Но, конечно, эта реакция не определяется только именем автора. В романе Гандлевского отразилось и преломилось отношение целого поколения к литературе, жизнь этого поколения в литературе и в некотором смысле итог определенного ее этапа.
Такой текст, как “<НРЗБ>”, был совершенно необходим, и то, что его автором оказался именно Гандлевский, только естественно и совсем не неожиданно. Кому же, как не ему, подводить итоги и расставлять акценты и оценки? Он — поэт par excellence, о чьих стихах Михаил Айзенберг (тоже не последний человек в поколении) заметил: если что другое, может, и не стихи, то Гандлевский — это стихи безусловно. То есть стихи Гандлевского воспринимаются многими его талантливыми сверстниками как беспрекословный образец сегодняшней поэзии.
Но стихи-то Гандлевского никто не ждал, то, что стихи должны быть такими, никто не предчувствовал — они явились со слишком большой глубины. Куда более предсказуемыми и естественно вытекавшими из литературной ситуации 80-х были стихи Кибирова или Пригова и даже Рубинштейна — поэзия противостояния, поэзия вызова. Вызова, ломающего инерцию просодии, метра и словаря. Поэзия обломков, ставящая своей задачей расчистку местности под застройку, взрыхление окаменевшего дерна. А у Гандлевского совсем не то. Стихи Гандлевского — его “критический сентиментализм”, как он сам характеризовал свой метод, были непредсказуемы. Гандлевский не заполнял своими стихами явный пробел или провал в литературе, но он создал ситуацию, в которой его стихи стали возможны. Сам почувствовал и сам реализовал возникшее ожидание. Регулярный стих, гладкий, как бильярдный шар, казалось, исчерпавший все свои изобразительные возможности, вдруг оказался в руках поэта новым мощным выразительным средством. Стансовая, элегическая, медитативная поэзия Гандлевского создавала и создала новый мейнстрим. Это поэзия хмурого утра, бессолнечная, но дневная. Без прыгающего и дергающегося освещения, без намеренной фрагментарности. Та устойчивая горечь, которая в ней есть, оказалась лекарственной, как хина, и русский стих стал с ней выздоравливать, расправляться со своими болезнями, крепнуть.
С романом Гандлевского ситуация другая. Эта книга предсказуема. Хотя я и не уверен, что с поставленной внешней задачей справился бы кто-то лучше, чем это сделал сам Гандлевский. Написать роман-отчет, роман самооценку, глубокий аналитический текст, в котором анализ осуществляется традиционными художественными средствами, видимо, способен только человек, находящийся в самом центре описанной ситуации, человек, пропустивший через свое сердце все трепетания, утраты и победы. “<НРЗБ>” — это роман о литературе. О поэзии в первую очередь, которую переживает и творит человек. О человеке, которого ломает, правит, творит литература. Этот сюжет поднимался уже много-много раз. Но он по-прежнему будит живейшие отклики (так и случилось с романом Гандлевского). Как же иначе? Что лучше знает профессиональный литератор, чем собственную профессию? Что задевает профессионального литератора больше, чем повествование о собственной профессии? Но нет и темы, к которой критика и коллеги относились бы ревнивее. Здесь каждый сам с усам. И это справедливо — у каждого есть, быть может, не записанный, но продуманный текст на ту же тему. Ведь человеку так естественно задаваться вопросом “Что я делаю?”.