Откуда каждая конкретная “капуста”, Личутину тоже, конечно, известно. “Народ с невиданным цинизмом ограбили, раздели и разули, залезли в каждый русский дом и забрали последнее средь бела дня, нагло надсмеявшись, и несчастные смиренно согнули выю и признали разбой за разумную необходимость... В первую революцию ограбили богатых и умных, нынче же наглые и хитрые ограбили всех, но особенно бедных”. Ладно, пусть это будет обобщение. Личутин алчет справедливости, смутно грозит истощением народного терпения и обещает “новый поход”, который сметет дурную пену... Но какой справедливости он все-таки хочет? Чтобы пришел некий условный Виктор Анпилов, “человек незаурядный, сметливый”, — и разрешил ситуацию столь же прямолинейно, как с обнаглевшим псом. “И все вопросы сразу сняты. Слушай, забрел бродяга в чужой двор, попросил еды. Его вы, конечно, пожалели. И вот вам деспот, и вы уже никчемные твари, он над вами издевается. И как в таком случае изволите поступить?” Поступить предлагается решительно — см. выше.
Хотя с собакой Анпилов поступил, как мы уже знаем, в противовес своим угрозам, исключительно гуманно, политическая аналогия (с ружьем) приводится Личутиным, кажется, совершенно всерьез. И понимать ее следует, видимо, буквально. Не будем выяснять, как реально он себе это представляет, — вероятно, это мыслится чем-то вроде Пугачевского бунта. Не дело писателя размышлять, как там после обустроится Россия (и вынесет ли она еще один социальный переворот), главное — возбудить народный дух и волю к борьбе.
Впрочем, финал “Сукиного сына” оказался пессимистическим: “Незаметно подползла и укрепилась в России новая форма власти — тирания чуждого духа, и всякая, даже сильная личность не может заявить о себе в полный голос, невольно подчиняясь особому скрытому сообществу людей, захвативших государство. Деспотия духа, которой не было даже при Советах, нечто совершенно новое для России...”
Объяснить такой финал не представляет труда — в школьном курсе еще “при Советах” пессимистические настроения в русской литературе принято было возводить к тому, что в стране то революционная ситуация еще не созрела, то, наоборот (после 1907 года), разрешилась, но плодов не принесла. Народного бунта Личутину, конечно, хочется, но сам он в его возможность, видимо, не до конца верит.
Прелюбопытно, однако, это признание про “деспотию духа”, которой не было даже при Советах” (это когда то есть “ограбили богатых и умных”). Варианта интерпретации возможно два: или Владимир Личутин запамятовал, каково было “сильной личности заявить о себе в полный голос”, если по случаю то, что собиралась она в этот голос сообщить, слегка расходилось с тем, что принято было у “сообщества людей”, на тот момент представлявших собой государство, — хоть бы то был сопливый комсорг или профсоюзная профурсетка. И кто бы ей, личности, дал для того хоть самую занюханную трибуну?.. Или убеждения самого Владимира Личутина и всех знакомых ему людей так счастливо совпадали с требуемыми, что у него ни разу не возникло случая хотя бы краем глаза разглядеть возможность идейного диссонанса между “сильной личностью” и тоталитарной системой.
Можно, конечно, идеализировать все на свете. И даже грезить о чем угодно. И грезы эти свободно выражать. Но — в свободной стране . Интересно, удалось бы Владимиру Личутину опубликовать хоть полслова из тех, коими он кроет нынешнюю власть, тогда, “при Советах”, — если бы, конечно, крыл он ее, тогдашнюю?..
Отпавшие
ОТПАВШИЕ
Павел Мейлахс. Избранник. М., “ОЛМА-Пресс”, 2002, 351 стр.
Павел Мейлахс идет на большой риск: несмотря на свою молодость он рискует остаться “немодным” писателем.
Вот уже несколько лет по издательствам и редакциям расхаживает призрак Среднестатистического Читателя с полутора курсами высшего образования (без разницы, что это значит — возраст или то, что осталось в голове), потребляющего зарубежную беллетристику про секс-музыку, наркотики или отечественного разлива “магический реализм”. Этому читателю нужен суррогат бунта, потрясение социальных, моральных или метафизических основ, чтобы, почитав на выходных про свободную любовь или про террористов-леворадикалов, в понедельник спокойно выйти на работу.