Впрочем, не освещая европейского контекста полемики, Гуковский подробнейшим образом описывает ее развитие. И тогда становится понятным снисходительное замечание Сумарокова 1774 года: “Мне уже прискучилось слышати всегдашние о г. Ломоносове и о себе рассуждения”. Однако “слышати” приходилось еще долго — если и не Сумарокову (он умер в 1777 году), то его младшим современникам, русскому читателю конца XVIII — начала XIX века. Кроме многочисленных эпиграмм, пародий и критических статей, появляются и такие тексты, как “Разговор в царстве мертвых Ломоносова и Сумарокова” Федора Карина (по свидетельству современника — Н. Е. Струйского). Примечательно, какое влияние приобретали эти “рассуждения” — вряд ли “законодатель российского Парнаса”, часто указывающий в эпиграммах на Ломоносова на его чрезмерные возлияния, мог предугадать, что его младший современник, Семен Бобров, которого в начале XIX века сравнивали с Ломоносовым, будет упрекаем в том, что “пьет, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться”, и не в том дело, что “покойник и вправду выпить любил”, а в укорененной литературной схеме.
Со смертью Ломоносова в 1765 году борьба “литературных направлений” отнюдь не заканчивается. Напротив, все только начинается. “Усвоив систему Сумарокова, они (ученики поэта. — Ф. Д. ) принялись за самостоятельное продолжение его труда”, — пишет Гуковский и, следуя своей любимой мысли о взаимодействии различных культурных пластов, замечает: “Рядом с элементами нового крепко держится и старое, составляющее фон, в который вплетаются новые штрихи”. Однако в 1766 году в литературе появляется человек, творчество которого сложно определить как просто “новый штрих” в сумароковском направлении. Речь идет о Василии Петрове, “попытавшемся сказать новое слово, отчасти напомнившее Ломоносова”. К сожалению, Гуковский не слишком подробно говорит об этом поэте, чье творчество представляет собой сложный сплав и ломоносовской (прежде всего), и сумароковской традиций. Вот уж когда “верьхи Парнасски возстенали” и литературная полемика разгорелась почти с прежней силой. Впрочем, Гуковский, стремясь четче выстроить свою картину литературного развития, отказывается от “ряда существенных моментов”. Дело в том, что главное уже сказано им: “...школе Сумарокова принадлежала руководящая роль в развитии русской литературы ближайших годов и даже десятилетий”.
Итак, теперь схема развития русской словесности XVIII века, предлагаемая Гуковским, делается совсем прозрачной: литературный процесс XVIII столетия составляют два борющиеся литературные направления, различные по своим поэтическим, эстетическим и прочим установкам, — “школа Сумарокова”, требующая простоты и ясности в противовес “пышности” ломоносовского стиля. Но и внутри “сумароковской школы” идет “оживленная поэтическая работа”. Позволим себе привести анекдот, записанный Пушкиным, который занятно иллюстрирует предложенную Гуковским концепцию:
“Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков... пришел однажды к Сумарокову.
— Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец! — сказал он ему.
Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему:
— Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй — Ломоносов, а ты только что третий.
Сумароков чуть его не зарезал”.
Сумароков Баркова так и не зарезал, однако борьба за звание первого стихотворца, пусть не всегда в подобной форме, велась на протяжении всей второй половины XVIII столетия. Описанию этой борьбы и раскрытию вышеизложенной концепции, ее детализации посвящены остальные очерки и статьи Гуковского, собранные в книге.
Следующие четыре главы книги “Русская поэзия XVIII века” по характеру материала можно объединить в пары. Так, очерк “Элегия в XVIII веке” и “Об анакреонтической оде” посвящены соответственно развитию двух жанров русской поэзии. Гуковский прослеживает историю жанра элегии от Тредиаковского (“О, кто щастливый еще не бывал в разлуке!”) до кризиса “елегии 60-х годов”, приведшего в дальнейшем к ее гибели. И тогда появляются пародии: “Что ж делать мне теперь, терзаться и стенать, / Грустить, печалиться и млеть и тлеть, вздыхать, / Леденеть, каменеть, скорбеть и унывать, / И рваться, мучиться, жалеть и тосковать, / Рыдать и слезы лить, плачевный глас пускать / И воздух жалостью моею наполнять”.