Статьи, публиковавшиеся в сборнике “Поэтика” и собранные в рецензируемом издании, и по материалу, и по подходу продолжают и дополняют книгу “Русская поэзия XVIII века”. Так, статья “Из истории русской оды XVIII века. (Опыт истолкования пародии)” посвящена так называемым “вздорным одам” — “пародиям на торжественные оды, в частности на оды Ломоносова”, и показывает, что Сумароков в это время пародировал не определенный текст Ломоносова, а, что гораздо важнее, все его “литературное направление”. Однако “вздорные оды” — не единственная научная проблема, освещаемая Гуковским на страницах сборника “Поэтика”. Чуть ранее — в 1926 году — вышла его статья “О сумароковской трагедии”.
Ю. М. Лотман в очерке “Двойной портрет” справедливо замечает: “Отличительной чертой подхода Гуковского было то, что в центре внимания оказывается один излюбленный им персонаж... В первой книге таким персонажем был Сумароков...” И в этом смысле одинаково пристальное внимание Гуковского и к “вздорным одам”, и к “сумароковской трагедии” вполне понятно. “Изучая судьбы русской литературы додержавинской эпохи, я пришел к убеждению, что главенствующим направлением в конце 50-х, в 60-х и даже 70-х годах было то, которое осуществлялось школой Сумарокова... Во всяком случае, история русской трагедии в середине XVIII столетия — это история сумароковской трагической системы”. Разбирая эту “трагическую систему”, Гуковский отрицает механическое перенесение французской трагедии на русскую почву и указывает на факт использования лишь отдельных ее элементов, “получивших, конечно, иной смысл в новой связи приемов”. (Это, по Гуковскому, прежде всего “крайняя экономия средств” — уже знакомая нам “естественность”.)
Примечательно, что примерно в то же время — в конце 20-х годов — этой проблемой занимался другой ученый — современник Гуковского. Борис Исаакович Ярхо, чья работа “Распределение речи в пятиактной трагедии” была (почти через семьдесят лет после создания) недавно опубликована (“Philologica”, 1997, № 8-10, стр. 201 — 288), совсем иначе подходит к проблеме “связи приемов” в трагедии. Указывая на необходимость количественного подсчета при исследовании структуры трагедии, отказываясь от связанного с исследовательской интуицией “дедуктивного метода”, Ярхо призывает к “коллективной „муравьиной” работе”. Здесь не место подробно разбирать отличия подходов Гуковского и Ярхо, однако представляется, что “муравьиный” труд Ярхо, ученого, стремящегося сделать науку о литературе строго доказательной и точной, способен многое скорректировать в широко концептуальной, пронизанной пафосом первооткрывателя работе Гуковского (интересно, например, что если Гуковский приходит к мысли о самостоятельности трагической системы Сумарокова, то Ярхо, рисуя схемы распределения речи персонажей в пьесах различных драматургов XVII и XVIII веков, делает вывод, что существует “единый вкус эпохи” и что в трагедиях Сумарокова как в “продуктах классического вкуса” достаточно много общего с пьесами, например, француза Дюсиса — “независимость этих двух поэтов друг от друга не подлежит сомнению”, однако “единый вкус эпохи” приводит их к схожим художественным результатам).
По мнению В. М. Живова, статьи Гуковского “К вопросу о русском классицизме. (Состязания и переводы)” и “О русском классицизме” “знаменуют новый подход к истории литературы”. Эти исследования, представляющие собой две части одной работы, действительно заметно отличаются от более ранних. В них Гуковский стремится выявить основные черты русского классицизма, определить “художественный фон” эпохи, исследовать “историко-литературную среду” — все это для того, чтобы ответить на вопрос, “что же... создавало единство всей эпохи, которого невозможно не замечать”. Разбирая проблему поэтических состязаний, многочисленных заимствований, бытования принципа анонимности, Гуковский приходит к неожиданному для его времени выводу, с которым мы теперь настолько свыклись, что уже не замечаем его новизны. Все эти литературные факты XVIII века ученый объясняет не “серым однообразием” “ложноклассицизма”, а отражением того самого “духа эпохи”, заключающегося в представлении поэтов о существовании вневременной абсолютной истины. Так, “поэты обязаны без конца... браться за решение той же задачи, пока не будет найдено идеальное словосочетание”, осуществлен идеальный перевод, создано идеальное поэтическое произведение — одним словом, до тех пор, пока Ломоносов не воскликнет: “Восторг внезапный ум пленил”, а Сумароков как бы между делом не заметит: “Стихи по правилам премудрых Муз текут”.