В пользу предположения о своеобразном “перекидывании мостика” в работах Гуковского свидетельствует и взгляд ученого на собственное научное творчество, его стремление к созданию открытой, “эмоциональной” науки. В письмах к Евгении Яковлевне Ленсу, опубликованных Д. В. Устиновым в № 4 (44) “Нового литературного обозрения” за 2000 год, Гуковский писал: “Ведь и мне... очень свойствен такой путь мысли: от воображения, от эмоции к мысли, а не наоборот”. Это восприятие литературы через воображение, отношение к литературному процессу как к живому организму проявлялось и в мелочах — Алексей Алмазов в очерке “Гуковский и „западники”” вспоминает, как однажды Гуковский проводил консультацию для студентов: “Он сразу взял тон непринужденной дружеской беседы, легко переходил от темы к теме, отвлекался в сторону, сыпал острыми и неожиданными формулировками: „Ломоносов, конечно, понимал, что Анна Иоанновна тоже не компот”. „Когда говорят о ’Новой Элоизе’, у меня поднимается температура””. Отношение к литературному процессу как к чему-то бесконечно увлекательному и создает “ощущение живой сопричастности своему предмету”, отмечавшееся многими и сохранившееся и в поздних работах.
И трудно согласиться с Ю. М. Лотманом, заметившим в письме 1984 года, что “уже нельзя читать Гуковского, кроме самых ранних работ”, равно как и с В. М. Живовым, полагающим, что “[х]ронос поторопился расправиться с теми трудами почтенного автора, которым присуща характерная колористическая гамма сталинской эпохи”. Вряд ли можно говорить и о безусловном “добровольном компромиссе” Гуковского в 30-е годы — все гораздо сложнее и неоднозначней (см., например, мемуары Ленсу, заставляющие вспомнить позицию О. Мандельштама 30-х годов, описанную М. Л. Гаспаровым: “Пора вам знать, я тоже современник”). “Г. А. Гуковский умел намечать для себя далеко идущие перспективные дороги, — писал Лотман уже в начале 90-х годов. — ...В нем были два человека: один как будто точно знал, куда идет литература, и готов был ее учить, другой всегда стоял на пороге двери, открытой в неизвестность, и готов был заново учиться. Именно этот второй Гуковский был наиболее плодотворен для своих учеников...” Это замечание способно многое объяснить. Кажется, что “гамбургский счет”, предъявляемый Гуковскому Живовым, в этом отношении неуместен. А о том, что “хронос” все же не “расправился” с поздними работами ученого, свидетельствуют недавнее переиздание его учебника 1939 года “Русская литература XVIII века”, а также ссылки на эти работы — в том числе и в блестящей книге В. М. Живова “Культурные конфликты в истории русского литературного языка XVIII — начала XIX века”.
В последнее время вышло несколько ярких работ, задающих новые перспективы в изучении XVIII века, — исследований, совершенно различных и по подходам, и по отбору материала. Назовем монографию В. Д. Рака “Русские литературные сборники и периодические издания” (СПб., 1998), посвященную переводной литературе второй половины XVIII века, книгу В. М. Живова “Язык и культура в России XVIII века” (М., 1996), книгу А. Л. Зорина “Кормя двуглавого орла” (М., 2000) и, наконец, долгожданное издание “Сборника трудов по истории русской литературы” Л. В. Пумпянского (М., 2000). В этом контексте переиздание работ Гуковского становится особенно актуальным, и, без сомнения, справедливо замечание Живова: “Фундаменты, как мы знаем, изнашиваются и требуют обновления, но для этого занятия существующую конструкцию надо обследовать. Эта надобность и побуждает переиздавать ранние работы Гуковского”. Вместе с тем приходится признать, что долгожданного издания Гуковского мы так и не получили. В рецензируемом томе, лишенном именного указателя, включающем непереведенные французские статьи, только вступительная полемическая статья Живова действительно посвящена обновлению фундамента. Между тем совершенно очевидно, что требуется новое, комментированное издание работ Гуковского — и ранних, и поздних: такое издание, с пространными комментариями (как, например, в сборнике работ Ю. Н. Тынянова “Пушкин и его современники”), со сверкой цитат, и вправду могло бы выполнять роль фундамента, и общая “муравьиная работа” от этого только бы выиграла.