Ю. М. Лотман в очерке «Двойной портрет» справедливо замечает: «Отличительной чертой подхода Гуковского было то, что в центре внимания оказывается один излюбленный им персонаж… В первой книге таким персонажем был Сумароков…» И в этом смысле одинаково пристальное внимание Гуковского и к «вздорным одам», и к «сумароковской трагедии» вполне понятно. «Изучая судьбы русской литературы додержавинской эпохи, я пришел к убеждению, что главенствующим направлением в конце 50-х, в 60-х и даже 70-х годах было то, которое осуществлялось школой Сумарокова… Во всяком случае, история русской трагедии в середине XVIII столетия — это история сумароковской трагической системы». Разбирая эту «трагическую систему», Гуковский отрицает механическое перенесение французской трагедии на русскую почву и указывает на факт использования лишь отдельных ее элементов, «получивших, конечно, иной смысл в новой связи приемов». (Это, по Гуковскому, прежде всего «крайняя экономия средств» — уже знакомая нам «естественность».)
Примечательно, что примерно в то же время — в конце 20-х годов — этой проблемой занимался другой ученый — современник Гуковского. Борис Исаакович Ярхо, чья работа «Распределение речи в пятиактной трагедии» была (почти через семьдесят лет после создания) недавно опубликована («Philologica», 1997, № 8-10, стр. 201–288), совсем иначе подходит к проблеме «связи приемов» в трагедии. Указывая на необходимость количественного подсчета при исследовании структуры трагедии, отказываясь от связанного с исследовательской интуицией «дедуктивного метода», Ярхо призывает к «коллективной „муравьиной“ работе». Здесь не место подробно разбирать отличия подходов Гуковского и Ярхо, однако представляется, что «муравьиный» труд Ярхо, ученого, стремящегося сделать науку о литературе строго доказательной и точной, способен многое скорректировать в широко концептуальной, пронизанной пафосом первооткрывателя работе Гуковского (интересно, например, что если Гуковский приходит к мысли о самостоятельности трагической системы Сумарокова, то Ярхо, рисуя схемы распределения речи персонажей в пьесах различных драматургов XVII и XVIII веков, делает вывод, что существует «единый вкус эпохи» и что в трагедиях Сумарокова как в «продуктах классического вкуса» достаточно много общего с пьесами, например, француза Дюсиса — «независимость этих двух поэтов друг от друга не подлежит сомнению», однако «единый вкус эпохи» приводит их к схожим художественным результатам).
По мнению В. М. Живова, статьи Гуковского «К вопросу о русском классицизме. (Состязания и переводы)» и «О русском классицизме» «знаменуют новый подход к истории литературы». Эти исследования, представляющие собой две части одной работы, действительно заметно отличаются от более ранних. В них Гуковский стремится выявить основные черты русского классицизма, определить «художественный фон» эпохи, исследовать «историко-литературную среду» — все это для того, чтобы ответить на вопрос, «что же… создавало единство всей эпохи, которого невозможно не замечать». Разбирая проблему поэтических состязаний, многочисленных заимствований, бытования принципа анонимности, Гуковский приходит к неожиданному для его времени выводу, с которым мы теперь настолько свыклись, что уже не замечаем его новизны. Все эти литературные факты XVIII века ученый объясняет не «серым однообразием» «ложноклассицизма», а отражением того самого «духа эпохи», заключающегося в представлении поэтов о существовании вневременной абсолютной истины. Так, «поэты обязаны без конца… браться за решение той же задачи, пока не будет найдено идеальное словосочетание», осуществлен идеальный перевод, создано идеальное поэтическое произведение — одним словом, до тех пор, пока Ломоносов не воскликнет: «Восторг внезапный ум пленил», а Сумароков как бы между делом не заметит: «Стихи по правилам премудрых Муз текут».
Пути, «вехи будущих изысканий» установлены. «Открытие» XVIII века состоялось.
В двух статьях Гуковского на французском языке речь идет о рецепции творчества Расина в XVIII веке. Если первая статья (подзаголовок — «Критика и переводчики») посвящена выяснению вопроса о степени влияния Расина в России (рассматриваются тексты от «Нового и краткого способа к сложению российских стихов» Тредиаковского (1735) до вышедшей в 1805 году «Федры» в переводе В. Анастасевича), то во второй статье (подзаголовок — «Подражатели») исследуется уже проблема конкретного, реального влияния расиновских трагедий на русские сочинения — прежде всего на пьесы Сумарокова и Хераскова.