Тогда, в 1993-м, Виктор Петрович сказал нам с Васей: “Вот закончу роман о войне — и возьмусь за сказку. Давно меня просят написать что-нибудь для детей. Напишу про собачку...” Мы, глядя на него, изработавшегося, обрадовались: вот это другое дело, Виктор Петрович, и правда — напишите сказку, а мы дочкам своим прочитаем. А то все про войну да про окопы... На том и расстались.
Христос и машина времени
Три с лишним года Акунин твердит в самых разных интервью, что он беллетрист, а не писатель. Что пишет не для себя, а для читателя. Он никогда не употребляет таких слов, как “вдохновенье”, “озаренье”, он говорит “работа”. У него нет “творческих планов” — есть “проекты” и “стратегия”. Он признается, что “проект Акунин” не только литературный, но и “бизнес-проект”. Наверное, если б он произнес: “Мое творчество”, — ему бы тут же врезали: коммерческая литература. Но он позиционирует себя как беллетрист, создающий “высококачественный продукт” для тех, кто хочет от литературы сюжета и развлекательности, но брезгует книгами в кровавых обложках. А его подозревают в том, что ему мало быть успешным, знаменитым, популярным сочинителем элегантных запутанных историй — он хочет быть кем-то еще. Кем?
Когда в июле 2001 года Андрей Немзер в статье, посвященной двум романам фандоринского проекта, объявил, что душой Акунина владеет “одна, но пламенная страсть” — заверить “культурное сообщество”, что не перевелись еще Великие Писатели Земли Русской и он — один из них, “учитель жизни, пророк, спаситель заблудших, решающий задачу претворения „жалкого лепета наивных предтеч” (всей этой „великой литературы”) в светоносное слово истины”, многим показалось: эк куда его занесло.
Как желчно заметил Александр Агеев: “Зря, зря Акунин помянул когда-то нехорошим словом „Пашку Немцерова с Архангельского подворья”. Не надо обидчивых критиков провоцировать”.
Теперь Немзер, кажется, имеет право торжествовать. В романе “Пелагия и красный петух” наконец проявились те претензии, которые критик по некоторым признакам обнаружил загодя. Все-таки свою версию евангельских событий писатель предлагает: “Евангелие от Пелагии”. Не было никакого воскресения Христа, да и не распинали его вовсе, распяли другого, ошибочка вышла. И Иуда никого не предавал, а, напротив, — спрятал бродячего проповедника в пещере Масличной горы, завалил ее камнями, не подозревая, что это своего рода машина времени, “Особенная Пещера”, из которой человек, разбуженный в рассветный час криком красного петуха, может быть выброшен в другую эпоху. Так и случилось: перенес петух бродячего проповедника из древнего Иерусалима в уральскую пещеру, из одного тысячелетия в другое, прямиком в Россию эпохи Александра III, где над пришельцем потешаются, хотя и здесь заводятся у него преданные ученики. Вот и Пелагия туда же. Бросилась за ним из России в Палестину, плыла на пароходе, колесила по пустыне, была сама на волосок от смерти, нашла его наконец, расспросила. Все сомневается: верить ей или не верить, что оборванец в грязном балахоне, перепоясанном синей тряпкой, шатавшийся по России и добравшийся до Иерусалима, мужик Мануйла, плохо говорящий по-русски и пытающийся завязать беседу возле Стены Плача на неправильном иврите, блаженный, юродивый, обладающий загадочной властью над людьми, — это и есть сам Эммануил-Иисус?
А вот обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победин поверил сразу и, подобно Великому инквизитору у Достоевского, поинтересовался: “Зачем ты пришел мне мешать?” Не задал бы он этого вопроса простому бродяге, не стал бы марать руки о какого-то сумасшедшего сектанта, обратившего нескольких мужиков в ветхозаветную веру, которую ни один иудаист не признает своей.
Да ведь и Пелагия уверовала и в конце концов сама Евангелие сочинила — так и называется последняя глава романа.
Андрей Немзер немедленно откликнулся насмешливой рецензией под назидательным заголовком “Совсем не благая весть”, в конце которой серьезно отчеканил: “Евангелие есть Евангелие, Благая Весть. Весть „от Пелагии”, „от Митрофания”, „от Бориса”, „от Григория”, да хоть „от Михаила” или даже „от Льва” — не благая. В конечном счете это всегда злая ложь от того, кого Булгаков назвал Воландом”.
Не слишком ли сильно? Акунин с его детективом как орудие Сатаны? Впрочем, и Немзер, похоже, посчитал, что “слишком сильно”, и предпочел смягчить приговор, допустив возможность другой точки зрения, согласно которой автор проекта “Борис Акунин” “просто в игрушки играет” (в великие писатели рвется, деньги зарабатывает, гусей дразнит), а “судить литератора за сказки — глупо и пошло”.